Затмение.

6. Голод.

1. Каин.

В кабинете мерно шли старинные часы, он помнил их еще мальчишкой, когда стоял, понурившись перед отцом и разглядывал витиеватые узоры на полированной их поверхности, пока ему устраивалась очередная выволочка. Вот и теперь часы работали отменно, мерно двигались витые стрелки по циферблату, неумолимо отсчитывая минуты. Каин несколько минут наблюдал за движением стрелок. Так странно, что эти проклятые часы переживут даже его, как пережили старого герцога, и когда он уже будет гнить в земле, они продолжат свою работу… Безотчетно он стиснул руку, но мизинец и безымянный палец не двигались, он их почти не чувствовал, как ни пытался сжать кулак сильнее. Чертыхнувшись, Каин вновь склонился над отцовским столом, заваленным всевозможными бумагами, письмами, деловыми отчетами и векселями. Попадались среди них и редкие приглашения на балы, наверное, еще когда жива была герцогиня Гровер, его мать. Среди документов, оставшихся от старого герцога, Каин нашел и несколько писем, которые тот писал его матери еще до свадьбы — сухие, вежливые. Он перечитал их несколько раз, силясь за этими незначительными фразами увидеть страсть и нежность, огонь молодости, но ничего этого не нашел. Любил ли отец свою нареченную. Как он сам любит Блисс или это — редких дар свыше, который есть не у каждого? А возможно, его отец всегда был жестким, суровым человеком, и бедняжке юной герцогине тяжело пришлось с его нравом в уединенном, хоть и блистательном Гроверстоуне. «Ты похож на мать!» - этук фразу отец повторял сотни раз, как укор, но с годами Каин научился воспринимать ее, как комплимент и похвалу, хотя, без сомнения, старик вкладывал в нее иное значение. Да, он похож на мать своим жизнелюбием, живым умом, желанием бОльшего, чем предполагает его положение и рамки общества… Впрочем, теперь и это неважно. Каин нахмурился, бережно собрал письма и сунул в карман жилета. Их он увезет с собой, хотя он не понимал толком, зачем они ему. Быть может, как и любому человеку, ему страшно покинуть все, не взяв кусочек дома или воспоминаний о нем… Он коснулся негнущимися пальцами тайного кармана, где теперь покоились письма, надежно укрытые от посторонних глаз. Остался еще нижний ящик, и на этом его работа здесь будет окончена. Каин не ожидало, что старик оставит после себя компрометирующие письма или еще что-то, но его коробило при мысли, что в их жизни будут рыться посторонние люди, читать письма, смотреть портреты бесчисленных герцогов Гроверстоуна, тогда как никогда больше их потомок не ступит сюда… Он последний… Каин покачал головой, стремясь избавиться от наваждения. Мысль эта угнетала его все последние дни, что он готовился к отъезду. Он подергал ящик секретера, тот не поддавался. Тогда Каин взял маленький ломик, который на этот случай принес из конюшни. Старый замок с треском сломался и ящик выдвинулся наконец. Каин с любопытством смотрел на пожелтевшую стопку писем, перехваченных бечевкой. Он разрезал ее, достал верхнее письмо и повертел в руках. Почерк был незнакомый, и адрес тоже, письмо было запечатано, как и десяток других. Каин уселся в кресло, задумчиво глядя на письмо, адресованное милорду Чарльзу Гроверу, девятому герцогу Гроверстоуна. Почему отец так и не открыл его? Почему не прочел и остальные? Они написаны тем же почерком, с завитушками и смешной «о» в середине имени адресанта. Каин не думая больше, вскрыл тонким ножом старый конверт. Письмо было сложено вчетверо, все исписанное мелким убористым почерком. Он лениво пробежал глазами первые строки. Спина его выпрямилась и напряглась, он схватил письмо, жадно впился взглядом в смятый пожелтевший листок. «Милорду герцогу Чарльзу Гроверу, Гроверстоун. Май ...78 года.

Милорд, я не знаю, какими словами открыть мне мою тайну, но сердце мое болит и не позволяет более молчать. Вы не помните и не знаете меня, Ваше Сиятельство, однако я, Доротея Хант, принимала у миледи Герцогини, пусть душа ее будет в раю, роды двойней. Мы знали, что бедняжке предстоит трудное дело, но она была хрупкой и … Простите меня, милорд, что именно я принесла Вам дурную весть, но Ваш первенец, мальчик, появился на свет с пуповиной вокруг шеи, он был синюшный и не дышал, сколько я не дула в его ротик. Он теперь в лучшем мире, как и его несчастная мать… Помнится, только это я и могла сказать, увидев, что он не дышит. Однако был еще и второй младенец, он тоже родился слабым, его пришлось тянуть за ножку уже из мертвого материнского лона. Но, хвала Всевышнему, он был жив! Мы приняли его, укутали в накрахмаленные простыни и детское одеяльце и Лизбет отнесла мальчика показать Вам. Мать его умерла и мне больше нечего было делать. И я подумала, что негоже оставлять мертвого малыша так, и завернула его во второе, приготовленное ему заранее, и села ждать. Даже сюда, в отдаленные покои родильницы, долетали гневные возгласы и проклятия, коими Вы осыпали нас всех. Но я не могла гневаться — ваша жена и первенец умерли, мне понятно было Ваше горе. Однако когда явился камердинер Вашей светлости и велел нам уходить вон, я робко спросила, что делать с мертвым младенцем. Но он только пожал плечами. Его Светлость требует, чтобы все эти негодные отродья покинули его дом, иначе он сам свернет шею неумелой повитухе! Я испугалась, милорд, свят крест, испугалась Вашего гнева. Все знали, что человек ВЫ суровый, и я малодушно схватила младенчика, как был, в герцогском одеялке, и вышла через черный ход с Лизбет. Я думала, его нужно похоронить, но боялась обратиться к Вам, а более было не к кому, без миледи герцогини. И я унесла бедняжку в свой дом, там я собиралась заказать мессу за упокой ангельской его души. Каково же было мое удивление, когда развернув дома пеленки, я увидела, что ребенок дышит и жив! Я хотела, милорд, хотела тут же пойти назад, к Вам! Но мой муж, упокой господь его душу, остановил меня, напугав тем, что младенчик слишком слаб и может не пережить эту ночь, и тогда я причиню всем еще больше страданий… Мы решили подождать до утра. Младенец был живехонек, я кое-как напоила его козьим молоком, он почти не плакал. В полдень я пешком отправилась в усадьбу, размышляя, как мне оправдаться! Но меня не пустили даже на порог. Я молила, плакала, кричала, Камердинер Ваш был непоколебим, и даже мои сбивчивые слова про умершего первенца не заставили его сменить решение. «Его светлость никого не принимает!» - ответил он и прогнал меня, пригрозив, что если я не уйду добром, спустит охотничьих собак. Я испугалась, милорд, постыдно испугалась и ушла. А на следующий день, если Вы помните, ворота Гроверстоуна закрылись для всех, был траур, и только я могла бы сказать, что сын Ваш жив! Но меня никто не слушал!