Заветное желание Гарри

23. В плену у правды

Гарри продолжает пятиться.

― Ты же понимаешь все риски? ― слышит он, как сквозь подушки, голос Дамблдора. ― Ты можешь причинить ребенку боль, правда ― жестокая вещь...

― Ничего такого не произойдет, ― холодно говорит Снейп. ― Ему это не навредит… Сядьте же, наконец, Поттер! ― прикрикивает он, когда Гарри наталкивается на какой-то прибор и чуть не падает.

Гарри машинально садится на старинный сундук, который стоит рядом, чувствуя, как леденеют пальцы рук и ног.

― Пожалуйста, не надо… ― выдавливает он, хотя вряд ли это поможет. ― Я не буду врать… обещаю!

― Очень хорошо, я это запомню, ― говорит Снейп и… залпом выпивает прозрачную жидкость из флакона. Он бледнеет, морщится, закашливается. Дамблдор подходит к нему и, поддерживая за руку, помогает присесть на один из стульев, после чего жестом подзывает Гарри, который не может ничего понять.

Что это было сейчас?

Он переводит взгляд со Снейпа на пустой флакон в его руке, и так несколько раз.

― Ну же, подойди сюда. ― Директор отодвигает еще один стул. ― Теперь ты должен задавать профессору Снейпу любые вопросы, какие пожелаешь. ― Он зачем-то делает упор на слове «должен». ― Это было его решение. Действие сыворотки продлится один час. Начинайте, а я тем временем прогуляюсь.

С этими словами Дамблдор исчезает в камине.

Гарри занимает предложенный стул и смотрит на Снейпа, который сидит напротив. Он бледнее обычного, и его взгляд ― совершенно пустой.

― Зачем вы это сделали? ― вырывается у него. ― Зачем… Не надо было…

― Чтобы ты мне доверял, Гарри, ― говорит Снейп, глядя ему в глаза, хотя кажется, будто он смотрит сквозь него. ― Чтобы я смог позаботиться о тебе и защитить, раз уж ты меня выбрал.

Гарри вслушивается в каждое слово, которое делает что-то странное с его душой. Снейп назвал его по имени всего один раз, такого больше не было.

Кажется, Дамблдор ошибся: это не пройдет безболезненно. Для него.

Может, лучше просто уйти?

Но как же велико искушение остаться!

Остаться и услышать ту самую оголенную, как нерв, правду, которая способна изранить сильнее самой искусной лжи, самого подлого предательства.

― А разве я не доверяю? ― бормочет он, сознательно избегая его лишенного смысла взгляда. ― Может… ― его осеняет, ― вы не читали мое письмо?

― Читал, и оно меня очень тронуло, хотя я нашел в нем много ошибок, ― ровным тоном говорит профессор. ― Я даже не думал, что твое самое большое желание может быть… таким, как ты описал.

По его лицу пробегает судорога, проскальзывает что-то живое, словно он борется с сывороткой правды, но она все равно побеждает: взгляд снова становится беспристрастным и пустым.

― Не думаю, что вас это сильно обрадовало, ― с сарказмом произносит Гарри. Он удивляется тому, насколько свободно говорит со Снейпом, словно в него тоже влили этот эликсир. Наверное, на него так действует чужая искренность.

― Я тоже так не думаю, ― подтверждает Снейп. ― Я разволновался и не знал, что делать. В ответ на твою исповедь я должен был открыть свою душу и решил, что мне в этом поможет зелье.

Получается, Снейп не может делать это сам по себе. Зелье. Гарри фыркает. Ему понадобилась сыворотка правды, чтобы сказать правду. Что же, выходит, профессор все это время лгал?

Гарри знает: тот лжет превосходно и выпутывается из любой ситуации. Вспомнить хотя бы первый урок, как он себя поставил и по сей день держит студентов в страхе, не будучи ни капли волшебником.

― И… что вы хотите, чтобы я у вас спросил? ― осторожно уточняет он.

― Все, что тебя беспокоит. Все, что ты хочешь узнать, чтобы ничего не стояло между нами.

Хороший ответ ― обо всем и ни о чем. Что ж, значит…

― Например, почему вы меня так ненавидели в пансионе?

В груди закипает старая обида. Он уже об этом и забыл, а теперь, когда сказал это вслух, то оказалось, что вопрос не закрыт, и память об этом жива.

― Я не ненавидел тебя, Гарри, ― говорит Снейп.

― Кажется, сыворотка работает плохо, ― бормочет Гарри. ― Она разрешает вам лгать.

― Нет, я выпил большую дозу, чтобы подействовало наверняка. ― Снейп, медленно приподнимает и опускает флакон, который все еще держит в руке.

― Тогда почему? ― Гарри плохо контролирует себя, потому что именно в этот момент все уроки по технике рисования проносятся перед его глазами. ― Почему вы с первого дня меня невзлюбили? Что я вам сделал? То, что победил на конкурсе ― это вам так не понравилось, что вы решили сразу же унизить меня? Или вы узнали, что я сирота, и что со мной можно по-всякому, да?

― Я не чувствовал к тебе ненависти никогда. ― И снова этот странный призрачный взгляд, от которого хочется отвернуться. ― Я понимал, что ты ― один из лучших. В тот день, когда мы познакомились, ты смотрел на меня с восхищением и надеждой, в отличие от других. Ты почему-то все еще верил, что я неплохой человек. Так смотрел на меня, как Мариус. Ты напоминал мне его, как и многие другие милые дети, которые хотят учиться, хотят внимания и совершенно невинны. Это было невыносимо. Я знал, что если не начну злиться прямо сейчас, то начнется ис… истерика. ― Снейп с трудом произносит это слово, снова короткая борьба отражается на его лице. ― Злость мне всегда помогала справиться с чувствами, которые нельзя никому показывать, потому что они делают меня жалким и слабым.

― Но… как можно злиться на человека, к которому вы на самом деле нормально относитесь? ― не может понять Гарри.

― Метод самовнушения, ― признается Снейп. ― Я говорил себе: все виноваты, что Мариус умер. Они живут, а его больше нет. Почему так? Это несправедливо. И когда я сталкивался с тобой, то разрывался: одна часть меня хотела тебя хвалить, радоваться за твои успехи, как бы делал любой нормальный учитель, а вторая защищала меня от проявления этих добрых намерений. Твое рвение учиться, твои выдающиеся способности, твой добрый взгляд сразу вызвали у меня симпатию, и я закрылся. Я не мог ничего другого, как носить маску, за которой безопасно. Я боялся, что привязанность к чужому ребенку разорвет мое сердце. Привязанность к кому-то ― всегда большой риск. Я боялся новой боли.