Завхоз-попаданка против Дракона

Глава 28

Лиза стояла за спиной. Неподвижная, бледная, словно тень, забытая хозяйкой при переходе из комнаты в комнату.

Руки служанки были смиренно сложены на переднике, плечи покорно опущены, но взгляд... Взгляд Лизы был прикован к тарелке с кашей так плотно, что казалось, между глазами девчонки и пшенкой натянуты невидимые канаты. Девушка непроизвольно, едва слышно сглотнула, и этот тихий, судорожный звук в тишине роскошной спальни прозвучал для Валентины Петровны громче пушечного выстрела на плацу.

— Вот я балда! Старая перечница! — Валентина Петровна с размаху хлопнула себя ладонью по лбу. Громкий хлопок заставил Лизу вздрогнуть и мгновенно отступить на шаг, втянув голову в плечи, будто она ждала удара.

— Ты же не ела еще, бедняжка! — голос Валентины Петровны смягчился, в нем прорезались те самые нотки, которыми она успокаивала плачущих первоклашек. — Все время со мной! У тебя небось в животе волки воют уже.

И словно в подтверждение этих слов желудок Лизы жалобно заурчал.

— Что вы, Ваша Светлость... — Лиза испуганно замахала руками, не смея поднять глаз. Губы её дрожали, а на щеках проступили пятна лихорадочного румянца. — Мне не положено... Нельзя раньше вас... Закон такой... Господин Кролл говорит, что слуги питаются объедками после господ, если те будут милостивы...

Валентина Петровна почувствовала, как внутри неё снова начинает закипать тот самый гнев, который она испытывала, когда видела в школьной столовой, как повара забирают домой сумки с мясом, оставляя детям пустые щи.

— Кролл этот, — отрезала она, — скоро сам будет питаться строго по нормативам исправительной колонии, если не прикусит язык. «Милостивы» они будут... Ишь, феодалы недоделанные!

Тяжелый кулак Валентины обрушился на столешницу. Фарфор обиженно звякнул, а воздух в комнате, казалось, сгустился от напряжения.

— А замок — это наш общий дом, Лиза! Запомни это раз и навсегда! — голос Валентины Петровны, привыкший перекрывать шумную толпу детей в коридорах школы, пророкотал под сводами потолка. — В доме, где один давится клубникой из расписного фарфора, а другой падает в голодный обморок, порядка не будет никогда. Как вы вообще работать сможете, не евши? А ну марш на кухню! И чтобы тарелка была полная, с верхом!

Лиза испуганно икнула. Её белесые, словно выцветшие на солнце ресницы затрепетали, а в глазах отразился первобытный ужас перед этой непонятной, грозной, но почему-то пекущейся о её желудке хозяйкой. Девушка низко, почти до пола, поклонилась и, пятясь, словно опасаясь повернуться к этой стихии спиной, юркнула за тяжелую дверь.

Валентина Петровна осталась в оглушающей тишине. Гнев улетучился так же быстро, как и возник.

Она зачерпнула ложкой кашу и, наконец, отправила в рот. Вкус был безупречным: деликатная сливочная нежность, тающая на языке, тонкий аромат свежего молока — настоящая гастрономическая симфония.

Но радость от еды испарилась, не успев коснуться сознания. В огромной комнате, заставленной вызывающе королевской массивной мебелью, внезапно стало так холодно и пусто, что захотелось поежиться.

«Не по Сеньке шапка, — горько усмехнулась она про себя, разглядывая безупречный блеск каши. — Не барыня я по нутру, хоть ты меня в три слоя золота закатай. Всю жизнь ведь в учительской со всеми чаи гоняла: черный чай в треснувших кружках, разговоры до хрипоты, пирожки, завернутые в помятую салфетку… Там была жизнь. А тут я кто? Словно сыч в дупле. Сижу, жую в одиночестве, как запойный алкоголик, который прячется от мира со своей бутылкой».