Завхоз-попаданка против Дракона

Глава 29

Чувство социальной изоляции — острое, липкое — внезапно перебило нежный вкус масла. Оно горчило на языке сильнее, чем если бы в тарелку щедро плеснули полынной настойки.

Решительно отодвинув тяжелое кресло, Валентина подхватила тарелку. Прижимая её к груди, словно величайшую ценность, она, стараясь не расплескать драгоценное содержимое, целеустремленно зашагала к выходу. Хватит с неё этого «высокого одиночества»!

Кухня обдала её волной жара и жизни. Здесь всё шкворчало, кипело и дышало. За длинным, грубо сколоченным столом, занимавшим добрую половину угла, завтракал персонал. Слуги сидели плечом к плечу — прачки, конюхи, пахнущие сеном и кожей, служанки, кухарки. Там же сидела и Лиза, раскрасневшаяся, возбужденно размахивающая руками. Они смеялись, перебивая друг друга, обсуждали, то что произошло утром в прачечной. Эльза — старшая прачка, кажется в этот момент изображала её, показывая, как Валентина Петровна сама строгала мыло. У Эльзы был явно актерский талант, потому что выходило очень похоже.

Здесь жизнь кипела без фальши: настоящая, живая, согретая общим дыханием, тихим перестуком деревянных ложек и тем особым чувством локтя, которое возникает только у людей, занятых общим, тяжелым и понятным делом.

Но стоило тяжелой дубовой двери, обитой полосками ржавого железа, жалобно скрипнуть, как уютный мир кухни содрогнулся. Когда на пороге возникла Валентина Петровна — в своем строгом, как прокурорский мундир, зеленом платье и с тарелкой каши в руках, — смех и нехитрые разговоры оборвались мгновенно, словно нить, перерезанная острыми портновскими ножницами.

Наступила такая пронзительная тишина, что стало слышно, как в глубине огромного очага потрескивают поленья. Десятки глаз — карих, серых, испуганных и недоверчивых — уставились на неё. В этом взгляде читалось не просто изумление, а настоящий, липкий ужас. Конюх — здоровяк с мозолистыми руками, от неожиданности поперхнулся куском сухого хлеба. Он густо, до самых корней волос, покраснел, и начал судорожно кашлять в кулак, не зная, куда деть глаза.

— Как-то не так сварили? — голос Марты, главной кухарки, дрогнул и сорвался на высокой ноте. Она мгновенно побледнела, лицо приобрело цвет непропеченной лепешки, и принялась нервно, до побелевших суставов, вытирать и без того чистые руки о засаленный передник. — Вам не понравилось, Ваша Светлость? Слишком сладко? Клубника... она, может, кислая попалась? Ох, я сейчас всё исправлю, всё переделаю, сию минуту!

Она рванулась было встать из-за стола, едва не опрокинув свою тарелку, и в её глазах Валентина Петровна увидела свое отражение — отражение той самой «дамочки» — прежней хозяйки, которая за малейший грех наказывала.

Валентине Петровне стало нестерпимо неловко. Грудь сдавило от понимания: её здесь воспринимают как стихийное бедствие, пришедшее с недовольным лицом и очередной истерикой, а не как человека, который просто одинок в золоченой клетке.

— Да нет же, Марта! Не вставайте! — она постаралась улыбнуться как можно мягче. — Отличная каша! Просто замечательная, клянусь вам. Крупинка к крупинке, масло настоящее... Это лучшая каша, что я ела за... очень, очень долгое время.

Она решительно, не дожидаясь приглашения, подошла к длинному, изрезанному ножами общему столу.

— Вы... вы действительно будете есть с нами? — первой обрела дар речи Лиза. Её глаза, и без того большие, округлились до размеров чайных блюдец. — Но... миледи... что скажет Его Светлость Герцог? Это же... совсем не по правилам.

— Герцог скажет, что у его жены очередная блажь! — Валентина Петровна весело, почти по-девчоночьи рассмеялась, и этот искренний звук, наконец, начал разбивать лед напряжения. — Он всё равно считает меня женщиной со странностями. Одной странностью больше, одной меньше.

— Как тебя зовут, здоровяк? — обратилась к конюху Валентина Петровна.

— Ганс, — с какой-то застенчивой улыбкой выдал тот.

— Ну-ка, Ганс, подвинься немного, не жадничай. Марта, тоже! Живее, а то каша остынет, а холодное пшено — это уже не еда, а преступление против кулинарии.

Через пару секунд Валентина Петровна оказалась плотно зажатой на узкой, отполированной тысячами штанов скамье. Слева от неё сидел конюх, от которого густо и надежно пахло свежим сеном, дегтем и лошадиным потом, а справа — Марта, источавшая аромат домашней выпечки и сушеного укропа.

Сначала слуги ели в гробовом молчании, сосредоточенно изучая дно своих мисок. Было физически ощутимо, как их напрягают прямая спина «высокого начальства» и шелест дорогой ткани рядом с их грубой одеждой.

Валентина Петровна понимала: если она сейчас не заговорит как обычный человек, стена останется навсегда. Чтобы стать «своей», нужно было перестать быть Леди Аланис и стать просто Валей, Валентиной, обычной простой женщиной.