Завтра июль. Повести и рассказы

Обгоняя ветер. Рассказ

Обгоняя ветер

Солнце опять двоилось. Большой, красно-оранжевый шар дрожал и расплывался, как если бы на него смотрели, надавливая на белок одного глаза. Явление не очень редкое в здешних краях, чтобы удивляться ему, но и не такое частое, чтобы к нему можно было привыкнуть.

Ди с силой рванул вверх большой деревянный щиток и с размаху стукнул им о подоконник. Несколько секунд он приходил в себя после такого усилия, нехотя следя за тем, как исчезает черный отпечаток солнца на его сетчатке. Затем он, придерживая щит плечом, дотянулся до массивного засова, задвинул его, закрепил тяжелые, сколоченные вместе доски. Ди сделал это очень вовремя: стоило ему только на шаг отойти от окна, как послышался сильный глухой удар – камнем о дерево. Стекол в этом окне не было уже давно. При первом ударе Ди вздрогнул, в тысячный раз усомнившись в надежности защиты, но тут же успокоил себя тем, что щит, сколоченный еще руками отца, выдерживал и более мощные атаки.

За первым ударом последовал второй. Потом на несколько секунд воцарилась тишина, как будто кидавшие камни ожидали реакции Ди, – и вдруг раздались третий и четвертый удары, сразу друг за другом, но третий был сильнее, и потому четвертый показался его эхом. Хотя, откуда здесь взяться эху? Ди вообще плохо представлял себе, что это такое. Когда он был еще совсем маленьким, мама рассказывала ему, будто бы эхо – это тень звука. Просто звук существует гораздо меньше, чем какой-нибудь осязаемый предмет, поэтому и тень его быстро исчезает. Но слово «тень», а тем более то, что обозначается этим словом, было для Ди еще непонятнее.

За четвертым ударом посыпались новые, так часто, что их нельзя было сосчитать. Многие камни, не попадая в оконный щит, бились о каменные стены.

Полдень уже наступил, - подумал Ди. Они всегда приходят после полудня... Кажется, сегодня их немного. В дом сунуться не посмеют, а окна... а окна должны выдержать.

Он вообще не снимал бы щит с этого окна, как со всех остальных окон в доме, ему не привыкать прятаться в темноте и затхлости. Но Керре был нужен свежий воздух.

Ди оглянулся на постель, стоящую у дальней стены. Свет из окна не достигал ее и раньше, но теперь она вовсе терялась в полумраке. Все казалось ненастоящим, нарисованным: одеяло, натянутое до подбородка, и небольшой холмик под ним, обозначающий детское тельце, пушистые желтоватые кудряшки и бесцветное, повернутое к стене лицо. Ди и Керра были двойняшками, а точнее – двойниками, но это ничего не значило для Ди. С того дня, как Керра легла на эту постель, он ухаживал за ней. Но если раньше от Керры не отходили родители, ночи у ее постели часто проводила бабушка, иногда ее навещал местный доктор, то теперь Ди был единственным, кто мог позаботиться о ней. Единственным во всем городе.

Впрочем, Керра не требовала особенного ухода. Она мирно лежала в постели, дышала ровно и редко, как будто спала. Ее глаза оставались открытыми и всегда смотрели в одну и ту же точку на стене. Керра не реагировала ни на какие звуки и не разговаривала. Ее странная болезнь была бы похожа не летаргию, если бы Керра иногда – чудо, если хотя бы раз в неделю – медленно не поворачивала голову и взглядом не указывала на графин с простой водой, стоящий на столе неподалеку. Глаза Керры тогда словно чуть-чуть оживали, в них появлялись мысль и желание, если не мольба о помощи. Ди, как только замечал этот взгляд (он мог сохраняться несколько часов подряд), наливал в стакан этой теплой, пресной воды  - немного, не больше половины – и прикладывал его к губам своей сестры. Нет, она не пила – скорее Ди вливал в нее жидкость, потому что Керра хотела этого. Он хотел бы и мог бы делать для нее большее – но большего ей не было нужно. Потом Керра снова отворачивалась к стене и погружалась в свой летаргический сон наяву.

Все это время, начиная с первого дня болезни и заканчивая днем сегодняшним, Ди исправно выполнял эту свою обязанность – но так ни разу и не смог заставить себя приподнять одеяло. Конечно, все давно было ясно и без этого. И Ди упустил то время, когда еще можно было что-то изменить.

Из комнаты вели две двери: одна в соседнее помещеньице, когда-то бывшее общей детской Ди и Керры, другая на лестницу, по которой можно было спуститься на первый этаж. Под приглушенные стуки камней в оконный щит, сопровождаемые бессмысленным рычанием и стонами людей где-то внизу, Ди вышел на лестницу. Нужно было сходить в кладовку и примерно узнать, на сколько еще дней ему хватит пищи, когда придется отправляться на новую охоту. Жаль, что Ди, как Керра, не может питаться одной водой и воздухом.

* * *

Они вошли в город незадолго да полудня. Машина – верный фургончик, по годам старше их всех вместе взятых, – была оставлена на небольшом пригородном пустыре, недалеко от металлических руин давно сгоревшей автозаправки.  В здешних краях он являл собой слишком редкое и потому ценное средство передвижения, чтобы им можно было рисковать в городе. Тем более, они все равно не планировали задерживаться здесь надолго. Солнце двоилось, и никто не знал, чем это могло закончиться на сей раз: очередным прорывом грани межу мирами или просто выбросом в атмосферу порции радиации. В любом случае следовало поторопиться.

Город был мертв. Но мертв ИНАЧЕ – это замечалось с первого же взгляда. Его выдавало не запустение. Вонючий мусор на улицах, поваленные деревья и бетонные столбы, клубки рваных проводов и обломки рекламных щитов, старые, полуразрушенные дома с провалившимися крышами, перебитыми окнами и вывороченными дверями, покореженные урны, лавки и информационные тумбы, доставшиеся этому местечку от программы Восстановления вместо новых домов и коммуникаций, - теперь все это совсем не было редкостью. Зато среди общего хаоса сразу бросались в глаза различные абсурдные мелочи. Посередине перекрестка стояла ванна, в которой лежало ободранное домашнее кресло и телевизор с разбитым кинескопом; все это сооружение было прикрыто красным халатом, развевающимся на ветру. Засохший куст у дороги был украшен битыми рождественскими игрушками и пластиковой посудой, а в одном из окон болталась дохлая собака, тщательно подвешенная к карнизу за задние лапы. И кладбищенской тишины, такой тяжелой, такой безответной и такой умиротворяющей, здесь тоже не наблюдалось: то здесь, то там слышалась бессвязная речь – или крики, или рычание, или стоны. На хорошо притоптанной земле возле скамейки сидела женщина, растрепанная, в грязном и порванном домашнем платье и чулках. Она жадно ела свои руки, крупные капли крови падали в пыль, впитывались в нее и засыхали. Откуда-то слева вдруг послышались истошные вопли, лишь отдаленно напоминающие человеческие, больше похожие на рев животного, попавшего на бойню и каким-то образом узнавшего о том, что его ожидает. В маленьком переулке катался по асфальту мужчина средних лет в мокром нижнем белье. Он вращал отупевшими глазами, выл и корчился от невыносимой боли внутри себя. Двое пришельцев равнодушно прошли мимо.