Здесь обитают кошки

И.о. фараона

«Заключение переношу плохо: камера сырая, одиночная, почти не освещённая. То единственное окошко, что здесь есть, даёт слишком мало света. Кровать неудобная из-за твёрдой перины; телевизор всего двадцать два дюйма, и в нём почти нет каналов: каких-то сто двадцать вариантов, включая платные; приставка прошлого поколения и без библиотеки игр; питание четырёхразовое, не слишком хорошее из-за малого опыта поваров, которые не могут даже раков сварить нормально; массажист приходит редко, и ему также недостаёт опыта; солярий и вовсе лучше даже не посещать: из-за дешёвых ассирийских ламп я теперь выгляжу как подгоревшая картофелина», — выводя каждую букву, записал Иван Иванович Иванов, тщательно конспектируя весь свой опыт пребывания в древнеегипетской темнице.

Кроме необходимости вести очерки для журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины» хроно-журналист также собирался подать жалобы во все компетентные органы, начиная с Гааги и заканчивая Коммунистической партией Китая.

Шёл четырнадцатый час его заключения, и Иван Иванович, на чьё сердце и душу давили мрачные стены темницы, уже чувствовал раскаяние и боль за совершённый проступок. Ведь это время он мог потратить с куда большей пользой, например на то, чтобы почистить свои туфли из коричневого кожзама от налетевшего песка.

В глубине души Иван Иванов осознавал, что он невиновен и всего лишь посадил хроно-зонд в неположенном месте, после чего скрылся с места преступления, но встал на путь принятия вины и пошёл на сделку со следствием, рассчитывая тем самым уменьшить срок своего заключения.

На него оказывалось беспрецедентное моральное и физическое воздействие, поэтому Иван Иванович без всякого принуждения написал доносы на свою жену, с которой всё равно собирался разводиться, соседей и нескольких коллег. Это, безусловно, был не лучший поступок в его жизни. В прошлый раз доносы вышли куда складнее и даже попали в газеты средневековой Англии в колонку: «Мы гордимся этими людьми».

Наконец, на семнадцатом часу, когда заключение стало совсем уж невыносимым, за Иваном Ивановом пришли.

«Ну вот и всё», — сделал он прощальную запись, поправил одежду и, сложив руки за спиной, отправился в свой последний путь в сопровождении стражи.

К его глубочайшему разочарованию на месте казни ему побывать не удалось: Ивана Ивановича вели всего лишь на суд. Причём не куда-то, а к самому и.о. фараона, который, как это положено в развитых странах, исполнял роль верховного судьи, парламента, занимал несколько министерских кресел, а также подрабатывал в свободное от исполнения государственных обязанностей время таксистом.

Увы, добираться до места суда пришлось пешком: по какому-то странному недоразумению темница располагалась совсем не во дворце, а в ином районе Мемфисовки. Но имелась и положительная сторона: на полпути конвою повстречался Иванохотеп.

— Друг! — привлёк он внимание хроно-журналиста. — Я обо всём позаботился. Поговорил с самыми важными людьми страны: бакалейщиком, парикмахером и продавцом арбузов. За тебя замолвят слово, ты главное не учуди чего-нибудь, а? Просто соглашайся со всем, что скажут. Дадут немного: триста-четыреста часов на меловом карьере. Поверь, фигня. За два дня отработаешь, даже вспотеть не успеешь.

— Дорогу конвою! — потребовал, мрачно насупившись, стражник, хотя улица впереди была абсолютно пуста.

— Главное не провоцируй! — повторил оператор бетономешалки, отходя в сторону. — А то ещё иностранным агентом признают — вовек не отмоешься.

Иван Иванович хорошо запомнил эти слова и решил во чтобы то ни стало последовать этому совету, поэтому, когда конвой вошёл во дворец, он сразу же крикнул что было мочи:

— Я невиновен! На меня оказывалось давление! Меня пытали и унижали!

На хроно-журналиста странно посмотрели окружающие: первым на пути конвоя оказалась уборная, полная дворцовой прислуги и рабов.

Здесь Ивана Ивановича привели в порядок: почистили от пыли, причесали, подстригли, сделали маникюр и педикюр, напудрили носик и зачем-то облили целым ведром одеколона «Тройка».

Сам дворец Ивана Иванова не особо впечатлил. Какая-то трёхэтажная халупа, раскинувшаяся на несколько десятков квадратных километров, из белого мрамора, золота и слоновой кости с вкраплениями драгоценных камней. Выглядело это всё дешево и несерьёзно.

«Не поверю, чтобы настолько уважаемый человек, как и.о. фараона, заседал в таком убожестве. Да у нас на новгородчине простые сотрудники ГИБДД живут лучше. Наверное, просто его настоящий дворец на ремонте».

Тронная зала выглядела уже лучше, хотя общее негативное впечатление не исправила. Сам властитель древнеегипетской земли восседал на трёхногой табуретке, будучи одетым в поношенный военный френч пустынной расцветки со знаками различия верховного главнокомандующего и обилием медалей. На лацкане красовался выделявшийся среди прочих значок.

«Почётный пионер Астрахани», — прочитал Иван Иванович. — «Сразу видно: солидный, уважаемый человек!»

Было в Хнум-Хуфу Снофрувовиче что-то неземное. То ли рост под три метра, то ли светящиеся золотым светом глаза без зрачков, то ли четырёхпалые, чешуйчатые руки.

«Наверное, он не местный», — подумал Иван Иванов, решив, что делать такие предположения вслух будет невежливо.

В этот момент хроно-журналист сообразил, что хоть он уже десять секунд стоит перед и.о. фараона, но так и не снял головного убора. Мгновенно исправился, приложив подаренный Наташеспут цилиндр к груди. Однако что-то всё равно было не так. Подумав ещё чуть-чуть, Иван Иванович снял и свою неизменную фетровую шляпу, с которой не расставался даже во время сна и приёма душа. А затем, решив, что ситуация всё же исключительная, а момент чрезвычайно важный, убрал, обнажая идеально начищенную лысину, и ермолку.

— В чём обвиняют этого человека? — спросил, обращаясь не напрямую к Ивану Иванову, а к своему помощнику, Хнум-Хуфу Снофрувович.

— Парковка летающего средства в неположенном месте, — подсказал, сверившись с бумагами, тот.