Здесь обитают волки и гуси

Драматургическая суета

Урождённый одессит Лёва Дрон, широко знакомый читателям журнала «Лишайники. Журавли. Еноты. Цеппелины.» как хроно-журналист Лёва Андрон, волею исторической подмены ещё более известный как Ливий Андроник — первый римский драматург. Пребывая в своей последней ипостаси, в тот вечер он был чрезвычайно занят: неторопливо прохаживался по балкону своей усадьбы, ища в звёздном небе источник вдохновения или хотя бы подсказку, что ему делать дальше. Подошло бы что угодно — даже подмигивание морзянкой, гласящее «займись делом!». Однако звёзды безмолвствовали.

Лёва уже переложил на античный манер «Сказку о трёх медведях», «Красную шапочку» и «Чипполино». Но после этого титанического, иначе и не назвать, труда возник творческий затык. Публика же тем временем непрерывно требовала новинок! Строго говоря, она только их и желала видеть. С точки зрения добропорядочных римлян, поставить два раза подряд одну и ту же пьесу тянуло на оскорбление богов и каралось ими же. Это было страшнейшей угрозой — оно означало провести всю жизнь до самой смерти в ожидании неминуемой, несомненно страшной и мучительной гибели. Например, от ревматизма.

Чтобы не оказаться в столь щепетильной ситуации, требовалось непрерывно творить новое. Либо путешествовать. Второй вариант Лёву не устраивал от слова «совсем». Он пробыл в Риме достаточно, чтобы узнать, что там — за пределами городских стен — лежит бескрайний, полный ужасов и страданий мир. К тому же населённый худшими из людей — неримлянами, а изредка даже греками. Одних только рассказов о всех этих страхах хватило бы на сотню пьес. Вот только жанр «хоррор» пока ещё, в ближайшие две тысячи лет, не пользовался особой популярностью.

Тогда как запас сказок, которые помнил Лёва, подошёл к концу. Конечно, это были далеко не все книги, чей сюжет он знал более-менее хорошо, однако с переложением, например, «Мастера и Маргариты» возникли определённые сложности. Объяснить римлянам, кто такой прокуратор, у него ещё худо-бедно получилось. Почему раб, управляющий делами хозяина, судит людей в предалёкой Иудее — тоже, хоть уже и с трудом. Остальное же, особенно всё, связанное с христианством и почему-то Третьим Римом, напрочь не желало помещаться в головах типичного римского обывателя второго века до нашей эры.

Также совсем недавно по самой неожиданной причине провалился показ «Калигулы», переименованный, дабы сгладить острые углы и противоречия в «Тарквиния Гордого». Лёва ожидал каких угодно обвинений — в плохом сюжете и постановке; предательстве Рима и его нравов; звенящей пошлости; растлении малолетних; работе на спецслужбы англосаксов или даже пропаганде эллинизма. На деле же его работу восприняли ровным счётом никак. Публика собралась, отсидела всё представление, а затем, зевая, обсуждая политику, разошлась по домам. Такое поведение являлось нонсенсом: добропорядочные римляне обсуждали дела государства вне Сената только тогда, когда других тем для разговора не оставалось от слова «совсем».

— Ну да, примерно так царский период и выглядел, а то мы не знаем! — объяснил Лёве один доверенный критик. — Не понимаю, чем вы кого-то хотели этим удивить.

— Но как же небывалый разврат, насилие? — удивился тогда драматург.

— Публике неинтересно видеть такой разврат и такое насилие.

— А какой интересно?

— Такой, какой им бы самим хотелось творить. Достопочтеннейший Ливий, в этом городе вы не найдёте ни одного человека, который бы был против царей, но не желал побыть им хотя бы час.

Поняв, что это тупик, Лёва взялся за «Властелина Колец». Он бы рад, как и автор оригинала начать с «Хоббита», только вот стихи у него получались не очень. Так или иначе история Средиземья ложилась на древнеримские реалии куда как лучше. Пришлось, конечно, изменить пару имён, вернее, все имена без исключения, но во-первых, это не к нему возникнут вопросы по части авторских прав, а во-вторых, порой эти замены давались так ловко, что спустя какое-то время начинал путаться уже сам Лёва. Например, у него из головы напрочь вылетело, как там в оригинале звали главного злодея пьесы — Ганнибала, и что же он такое пытался заполучить, как не золотое кольцо всадника, которое требовалось расплавить в огне Карфагена.

Но даже так процесс шёл неровно. Чувствовалась усталость, в первую очередь моральная. Решив остаться в древнем Риме, Лёва думал, что всё будет просто. Простые времена, простые люди, простые нравы. Так и было первые часа два или три. Затем он по глупости женился, приобрёл себе усадьбу в городской черте, столкнулся с местной системой исчисления и пришёл в форменный ужас, осознавая, в каком аду оказался. Лёва потерял самое дорогое в жизни — возможность спорить до хрипоты на рынке. Ведь сложно спорить, когда ты даже не понимаешь, на сколько рублей тебя обманули! Затем он правда чуть-чуть пообвыкся, в частности купил себе продвинутый калькулятор по имени Афанасий, который сильно упростил расчёты с местными. Но путался до сих пор, особенно по части юриспруденции, представления о которой среди добропорядочных римлян вызывали у драматурга лёгкую оторопь — здесь виновным запросто могли назвать непосредственно преступника, даже если тот был готов дорого заплатить. Некоторые же, не иначе как городские сумасшедшие и волею недоразвитости медицины гуляющие на свободе, вовсе являлись с повинной!

Тряхнув головой, Лёва вернулся к прежним мыслям. Вот уже час он пытался сообразить, кем же должен быть в древнеримском переложении Саруман. Вариантов было два: тираном Сиракуз Гиероном Вторым, либо же Гасдрубалом правящим далёкой Испанией, но оба варианта драматургу не очень нравились.

«Сложные имена — это всегда плохо. Гиерон — тоже мне! Кто так детей называет? С другой стороны, если наоборот сильно переусложнить, хм, например: Гиерасдрубалон Второй Всецветный — звучит, между прочим! Как говорят: клин клином».

«Хм, а почему второй? Был первый или же…»

В этот момент размышления Лёвы прервали. На балкон ворвался тяжелодышащий, весь в поту старец. В вечерней полутьме не очень было видно одежду, зато одышку и солидный возраст — очень даже отчётливо. Это мгновенно выдавало в госте жреца-предсказателя. Возраст и определённые сложности по части телосложения в принципе являлись отличительной чертой римского жречества.