Здесь обитают волки и гуси

Хроно-новогодняя суета

Второй день рабства Ивана Ивановича Иванова проходил в нервной и напряженной обстановке. Сказывалось то, что утром при ревизии своих вещей он обнаружил среди прочего большой навесной амбарный замок. Это означало, что хроно-зонд стоит незапертый на месте приземления и что в него может залезть любой проходимец. Например, Лёва — с него станется компенсировать неудачи ещё одним путешествием во времени в корыстных целях.

Иван Иванович никогда бы так не поступил, а даже если бы поступил, то в самых благородных целях, но точно никак не с мотивом личного обогащения, но и в таком случае деньги бы пошли исключительно на правое дело.

Не складывались и отношения с рабочим коллективом. Во-первых, здесь не было ни одного русского или славянина. Во-вторых, ни одного христианина. В-третьих, личности это были, что называется, скользкие и в целом малоприятные. Сплошь преступный элемент или склонные к подобному асоциальному поведению личности. Так, например, Мясорубка отбывал наказание за кражу трёх яблок, Сковорода раньше занималась подпольным оказанием услуг весталки, Открывашка и Поломойка уклонялись от призыва на службу, а Миксер и вовсе был греком.

Почему римляне недолюбливали жителей Эллады, Иван Иванович быстро понял на личном опыте. В обязанности Миксера входило смешивание различных ингредиентов для блюд, однако его никто ни разу не видел за этим делом. Зато пофилософствовать на тему жизни, порассуждать о богах и их судьбе, подискутировать на тему взаимоотношений власти и народа он был готов постоянно и круглосуточно. Собственно, только этим и занимался, даже ночью во время сна что-то там сам себе бормотал про подвиг Прометея и непонятную роль Дракона.

Поначалу определённые надежды на нахождение близкого по духу человека Иван Иванович связывал с молодым юношей, известным в данном коллективе как Хлебный нож, который назвался этруском. Подозрения, что сказанное ничто иное как враньё, у хроно-журналиста возникли практически сразу же. Хлебный нож в Христа не верил и даже не знал, кто это, не слышал он и про Киев, Москву или на крайний случай Ленинград. Никогда не читал Пушкина, Лермонтова или Маяковского и похоже, что в принципе не умел читать и считать. Слыл ярым трезвенником и к тому же вегетарианцем.

«Не товарищ ты мне, врун и неуч!» — заключил для себя Иван Иванович и попытки наладить отношения с «этруском» прекратил.

Среди прочих имелось и приятное исключение — особа, известная как Кастрюля. Она была единственной невиновной, если не считать самого Ивана Ивановича, среди собравшегося сброда, юна и привлекательна. Её несправедливо обвинили в нападении на сборщиков подати и жестоком убийстве трёх добропорядочных римлян. Однако, глядя в её прекрасные фиалковые глаза и хрупкие руки, едва-едва поднимающие два сорокалитровых котелка за раз, поверить в подобное было сложно. Имелось и иное доказательство невиновности. Весьма солидное и заслуживающее, по мнению хроно-журналиста, доверия — о ней сообщила сама Кастрюля.

Помимо прочих своих многочисленных достоинств, несмотря на довольно юный возраст, она также являлась неформальным, но крайне уважаемым лидером коллектива. Все остальные «столовые приборы» относились к ней с нескрываемым почтением — всегда по первому требованию делились едой или иными вещами, спрашивали разрешения на то или иное действие, выполняли все просьбы до единой, старательно и быстро. А как они её слушали — словно боялись чего-то не услышать!

Их отношения заладились практически в тот же вечер, когда Иван Иванович оказался в щекотливой ситуации, связанной с невозможностью оплатить счёт. Кастрюля подошла к нему после окончания рабочего дня и, указав на вещи, очень скромно и вежливо попросила:

— Отдай, быстро!

Проследив за пальцем, хроно-журналист увидел, что тот указывает ни на что иное, как на первый том Большой советской энциклопедии. Видимо, считая процесс чем-то крайне интимным, читать Кастрюля отправилась в уборную.

«Какая тяга к знаниям! После такого длинного рабочего дня ещё и заниматься самопросвещением!»

Не складывались отношения и с начальством. Мало того, что Сервий отпускал их с кухни лишь засветло, таким образом нарушая нормы трудового права, так ещё и за переработки платить отказывался. Он в принципе посмотрел на Ивана Ивановича как на сумасшедшего, когда тот обмолвился о зарплате.

— Добропорядочный римлянин никогда не будет требовать платы у другого добропорядочного римлянина. А уж рабочий и подавно! Это оскорбляет богов! — Его глаза подозрительно забегали, и он добавил: — И добропорядочных римлян.

Речь про медицинское страхование, технику безопасности, отпуска или хотя бы возможность в свободное покинуть барак, конечно же, даже не шла. Всё это так здорово сердило Ивана Ивановича, а когда он злился, то хотел есть.

Вот с едой всё обстояло несколько лучше — ему, как посудомойке, приносили в том числе и недоеденное. Недоедали добропорядочные римляне порой целыми порциями. Правда, на второй день от обилия гусятины в меню хроно-журналиста начало откровенно мутить. Как это ни странно, есть от этого он стал только ещё больше: злясь помимо прочего ещё и на свой организм, не желавший стойко переносить невзгоды.

Вот и сейчас, сев на свою лежанку, Иван Иванвич, мрачный и хмурый донельзя, оторвал от цельного, запеченного в яблоках гуся ножку и принялся её методично грызть, не особо разбирая, где мясо, а где кость. У других работников если и имелись к нему какие-то вопросы, когда они видели эту картину, они мгновенно снимались с повестки дня.

***

Покой длился совсем недолго. Во-первых, закончился гусь и вернулась злость, а во-вторых, стоило Солнцу чуть-чуть приподняться над горизонтом и мельком осветить округу, как в барак ворвался, пылая жаждой деятельности, неугомонный Сервий. Отряхнувшись, он возвестил:

— Подъём, лентяи! Вам выпала огромная честь поработать на праздник двуликого Януса! Три дня подряд, без отдыха, перерывов и перекусов! Уникальная возможность послужить на дело великого Рима, Сената и добропорядочных римлян!