Здесь живут драконы

6. Надписи на гипсе, жвачки и сигареты

Любопытство Мина так настойчиво выискивало в каждом лице автора письма, таинственного некто, что вложил в буквы нечто большее, чем просто слова. Но найдя загадочную личность, Мин не знал, что и думать. С одной стороны, он был рад, что аноним нашелся; с другой, не понимал, что с этим делать. Девушка, что призналась в любви, выглядела странно в его глазах. Но Джин была странной во всем, до чего только могла добраться. Она привносила в жизнь краски, которые для нормального человека казались дикими.

Но ведь норма была таким условным значением.

Считался ли сам Мин нормальным человеком? Вряд ли. Для остальных он был ленивым, бездарным, грубым, холодным, неблагодарным. Он был кем угодно, но не личностью. Джин разглядела в нем любопытство и доброту, ум и глупость. Мин был разным и открывался каждому по-разному.

Однако к Джин он не испытывал ничего, что могло дать толчок к дальнейшему общению. Мин так и не сказал ей, что вычитал слезные слова наизусть и понял, кто автор. Он надеялся, что Джин продолжит скрываться, продолжит умалчивать о влюбленности, ведь боялся взять ответственность за чужие чувства.

Пальцы нащупали на гипсе оставленное ручкой созвездие. Стоя на крыльце своего дома, Джин объяснила, что это Кассиопея. Мин нацепил маску напыщенного равнодушия, и это было глупым решением, детским, но из-за надвигающихся в связи с этим проблем казалось единственным, дабы избежать столкновения двух совершенно разных миров. Может, Мин и правда был дураком.

К окнам машины ластился свет от редких фонарных столбов. Вечер нагонял промозглый ветер, что колко задувал в салон. Линии звездной «М» рельефно дрожали на гипсовой повязке. В сумраке созвездие было не видно, но Мин интуитивно уперся в него взглядом, зная точное место. Перманентная двойная «S», очередной «Член», любимая фраза Сэма: «Живи, пока не сдохнешь», «Лох на велике» от Феликса, «Облезлый кот» с сердечком от Андера расплывались вокруг отметки Джин. Каждый из близких людей оставил след на такой раздражающей повязке. Но Джин не была в этом списке. Она стала исключением, ворвалась странной романтикой, которая была чужда Мину. Она была кем-то извне зоны комфорта, узкого круга общения. Она была кем-то, кто продолжал выбивать устойчивость в позиции равнодушного образа жизни.

– Феликс, засранец, уехал с Андером в город, – ворчливый бубнеж Алена с водительского места привлек внимание.

Весь путь по шоссе он вел монолог про сегодняшние бои, но когда заехал в город, на него напала ворчливость. А все потому, что Мин ему не отвечал, ведь был не заинтересован в пересказе результатов соревнований.

– Он терпеть не может твою машину.

Прижатый контейнером Мин хотел оказаться у себя в комнате, а не сидеть на куче вонючих шмоток. День выдался морально затратным, и требовалось одиночество, чтобы привести мысли в порядок, расслабиться, наконец. Мин жаждал отключить мозг и больше никогда ни о чем не думать. В этом он завидовал Билли. Ведь тот просто жил, наплевав на всех вокруг. Он брал то, что хотел, и ставил в приоритет свое удовольствие. Так ли выглядела счастливая жизнь?

– Да помою я ее! – измученно взревел Ален. – Просто времени нет.

Все капали ему на мозги этой машиной. Всем было жаль Старушку. Но Ален не мог заставить себя взяться за нее. Все силы уходили на работу и деньги. Материальные ценности были настолько энергозатратными, что иногда он забывал даже есть.

– Ну как появится, так Феликс и сядет в твою машину, – Мину было больше нечего сказать. Не его дело, не его семейные отношения.

Мин не был тем, кому можно выговориться и получить дельный совет. Мин холодно отзывался на чужие проблемы, и самому себе не позволял жаловаться, как бы сильно не хотелось. У него была политика одиночества во внутреннем мире, куда он не пускал даже Билли, с кем был близок больше всего.

Ален со вздохом выпустил воздух из легких. Как бы грубо Мин не звучал, он был прав. Феликс был принципиально брезгливым, и распространялось это только на машину. Он был вредным ребенком, колючим и неприятным, но оставался братом, и Ален готов был сделать для него все, что угодно. Но Honda могла подождать, ведь Ален жертвовал Старушкой ради высшей цели.

Фонарные столбы участились. Яркий свет мазал по машине, обтекая ее изломанными лучами. Honda заехала на центральную улицу. Не коснувшись главного перекрестка, Ален снизил скорость и свернул на прилегающую территорию. Машина чуть качнулась на лежачем полицейском и въехала во двор мастерской, совмещенной с автомойкой. Несколько авто стояли на парковке, ожидая хозяев или ремонт. Старушка Алена надменно со скрипом проехала мимо них, вымытых и блестящих, и остановилась на преломленном квадрате света перед открытыми воротами гаража.

Желтый свет заполнял громоздкое помещение, храня в себе легкий звон инструментов, скрип подъемника и негромкие разговоры. Хранители машинного очага готовились к закрытию. Удивительно то, что Ален заезжал сюда каждый вечер, но Honda так и оставалась скрипучей и отталкивающей. А все потому, что у него всегда была высшая цель.

– А я-то думаю, что за противный скрип, – отозвался вышедший Сиджей. – Что-то никогда не изменится.

Он ухмыльнулся уголком губ, когда дверца машины скрипнула, и Ален вышел к нему. Сиджей выпрямился, сунув руки в карманы драных на коленях джинс. Ухмылка эта была невинной улыбкой, которая отозвалась ямочкой на округлой щеке. Ален проигнорировал злого мальчишку, заглянул в металлический улей и позвал: