Здравствуйте, я ваша мачеха Эмма.

Глава одиннадцатая. Весна и умопомрачение.

Зима промчалась, словно санки с высокой горы скатились. Так же быстро, и так же головокружительно.

"Сладкие Хрящики" перестраивались, расширялись, обзавелись новыми строениями и новыми людьми, но дохода упорно не приносили. Мне казалось, что я бегу по кругу, подобно цирковой лошади. Очень загнанной, хромающей и отупевшей лошади, которую не грех бы и пристрелить.

Так я думала каждый вечер, когда ложилась спать, а вернее ныряла в спасительный омут сна, что-бы проснуться почти затемно и опять продолжить свой нескончаемый бег. Меня подстегивал страх, он действовал лучше чем хлыст дрессировщика той самой лошади. Я боялась, что вложенные в " Сладкие Хрящики" деньги никогда не начнут "работать". Я боялась за будущее детей, которые мне верили, я уже не могла подводить людей которые ждали своей зарплаты, я боялась за себя. Вдруг когда-нибудь надорвусь от этих ежедневных забот или свихнусь от напряженного ожидания успеха.

Идея обогнать Беркутова уже не казалась мне такой заманчивой. Я в который раз просчитывала все преимущества " Сладких Хрящиков", и в который раз скрипела зубами, когда в заведении соперника был аншлаг, а к нам забредали лишь редкие путники.

Агафья Платоновна, на мои вопросы не отвечала, она холодно пожимала плечами, куталась в зеленую с золотыми цветами шаль и упорно раскладывала бесконечные пасьянсы. На просьбу погадать мне, тетушка неизменно, стабильно показывала мне бубнового короля, почему-то сердилась и хмуря брови отворачивалась.

Открытие зарядной станции, как я и предполагала, требовало не только денежных вложений, но и преодоление множества бюрокротических барьров. Взятки любили брать и в этом мире, но вот исполнять... Ожидание открытия зарядной станции грозило затянуться до осени. Мне просто позарез были нужны " живые деньги" , их мог бы приносить трактир, который после перестройки больше напоминал ресторан в народном стиле, или же постоялый двор, который теперь стоял отдельно от трактира. Но... Приходилось довольствоваться редкими посетителями.

В день моего грехопадения я возвращалась из города домой. Болела голова, болели ноги, им пришлось изрядно побегать по кабинетам высокопоставленных клерков. Каждый раз, количество необходимых для открытия зарядной станции бумажек множилось, а обещания так и оставались пустыми заверениями. Конечно меня терзали смутные подозрения, что кто-то очень влиятельный старательно тормозит весь процесс, но доказательств у меня не было.

Размышляя о тайном, а возможно и не совсем тайном, недоброжелателе, я вскользь посмотрела на обочину дороги и ахнула.

Оказывается за заботами, я совсем не заметила когда растаял снег, а придорожные поляны покрылись сплошным синим ковром подснежников. Мне показалось, что это ясное небо упало и разбилось на миллион ярких, синих брызг. Эти брызги манили и звали, захотелось ощутить в руках их упругие стебли. Я помнила, что подснежники не имеют запаха, но так вдруг захотелось их понюхать.

Остановила мобиль и словно зачарованная синим, настойчивым зовом шагнула в лес. Первые сорванные цветы приятно холодили руки, каждый следующий казался мелковатым по сравнению с тем, что рос там за кособокой елью, или там возле трухлявого пня.

Я наверное уже далеко отошла от дороги, увлеклась и не слышала ничего кроме щебета птиц и мощного дыхания леса. Вот поэтому вскрикнула от неожиданности, когда за спиной раздался мужской голос.

- Эмма Платоновна, так и заблудиться можно! Леса здесь большие, а звери дикие... Я увидел ваш мобиль и решил подождать, но вот прошло уже больше получаса, а вас все нет. Пошел по вашим следам. Изрядно же вы подснежники помяли. На вид такая тоненькая и тщедушная, а топчете все вокруг, словно слон!

Петр Кондратович Беркутов, собственной персоной, стоял на сине-голубом ковре и улыбался весело скаля белые, крепкие зубы. Густые рыжеватые волосы блестели на солнце, словно начищенный шлем средневекового рыцаря, Невинные телячьи, светло-орехового цвета глаза смеялись. Но теперь вряд ли я смогла назвать их невинными. Нечто порочное, наглое и вызывающее светилось в них. И еще они так сильно были похожи на глаза моего бывшего мужа. Моего любимого, вероломного мужа.

От этого пристального, немигающего, словно у большого удава взгляда, я вдруг смутилась. Загрохотало тревожно сердце, пересохли губы, а щеки полыхнули пламенем. Хотелось ответить остроумно и колко, но мой мозг словно потерял способность облекать мысли в слова.

Пока я придумывала ответ, мужчина подошел совсем близко. Нагнулся и вдохнул запах синего букета в моих руках.

- М-м-м, совсем ничем не пахнут! - разочарованно произнес Петр Кондратович.

Медленно, словно давая возможность мне убежать, он расправлял спину, неотрывно смотрел в глаза и приблизив свое лицо к моему, он приглушенно выдохнул:

- Вы пахнете совсем иначе Эмма. Это запах греха и желания. Признайтесь, вы же хотите меня?

Мой ответ его очевидно не волновал, а возможно он прочел его в моих глазах.

Губы мужчины горячие, вкусные, смяли мои в сокрушительном поцелуе. Я чувствовала себя беспомощной перед таким яростным напором, а возможно мне просто захотелось вспомнить свою прежнюю жизнь? Вспомнить, как целуется мой Гоша? Точного ответа я не знала. Азарт и голод, желание и похоть, закружили меня в темном-красном, горячем водовороте этой порочной игры.

Поцелуи покрыли мою шею, опустились ниже. Я успела подумать, что Гоша никогда меня так не целовал. Все у нас было намного нежнее, трепетнее...и скучнее. Наверное он поэтому и ушел от тебя, мелькнула мысль и я чувствуя, что позволяю себе раздваиваться, отпихнула ее от себя, словно она была ядовитой гадюкой. Нет никакого Гоши, нет меня прошлой. Я - Эмма Загряжская, я живу здесь и сейчас! И наверное, ты падшая женщина, Эмма!