Здравствуйте, я ваша мачеха Эмма.

Продолжение двенадцатой главы.

- Эмма Платоновна, я расчет у вас просить хотела. Не могу больше в страхе жить, - едва слышно шептала сидящая напротив меня милая девушка Юленька и теребила красную, шелковую ленту в русой косе.

По иронии судьбы последнюю девушку из трех моих горничных, тоже звали Юленькой, как и ту, что погибла в бане.

Ее нежное личико было розовым и мокрым от слез. Девушка вытирала их концами широкой ленты, горестно шмыгала остреньким носиком.

Мы с Агатой Платоновной изредка переглядывались и молчали. Она молчала у себя на портрете, обвязав голову зеленой шалью на манер шамаханской царицы и присев на краешек стола. Стул почти исчез с картины, от него осталась лишь одна резная ножка, все остальное уничтожила грубая, широкая и безобразная трещина, которая образовалась когда полотно уронили.

Я же молчала, прогуливаясь вдоль массивного дубового шкафа набитого пыльными книгами. Толстый ковер, с мрачным ржаво-черным узором пружинил под моими ногами, а покрытое темно-бордовым плюшем кресло, больше похожее на гиганский вареник, все время старалось зацепить меня своим мягким боком. Тогда я сбивалась со счета шагов и шипела, как вода на горячей сковороде.

Злость на себя, на нерадивых работников угробивших полотно, на молоденьких и глупых горничных которые столкнулись с проблемой, но старательно ее замалчивали, эта злость не давала мне спокойно сидеть. Эмоции требовали выхода и пока я боролась с ними, вот таким способом - маршируя по просторному кабинету. Ходьба успокоила меня и тогда в голову начали приходить весьма занятные мысли.

Почему две других девушки, тоже столкнувшиеся с приведением в бане, о расчете даже не намекнули? Рассказали, что вода ледяная была, стоны и песни грустные слышали, что кто-то дверь закрыл, когда они уже выходить из бани собрались. Рассказали, как в дверь напрасно бились более получаса, а та потом сама и открылась. А , вот милая девушка Юленька, сидит у меня в кабинете на диванчике и плачет горько о том, что в страхе жить не хочет...

Я остановилась и внимательно посмотрела на девушку.

Рост у Юленьки был небольшой и фигурка хрупкая, но мелкие белые пуговицы на розовой, ситцевой кофточке грозились превратиться в дробь и разлететься по темным углам кабинета, если девушка вдруг решит глубоко вдохнуть. Грудь полновесная и тяжелая, не меньше пятого размера, стремилась на свободу из оков розового ситца.

Густые светло-русые волосы с медным отливом были гладко зачесаны назад с узкого лобика и заплетенны в длинную, толстую косу, ее горничная перебросила через плечо и сейчас нервно теребила потемневшую от слез широкую красную ленту с золотыми цветами и серебряными птицами.

Именно за нее зацепился мой взгляд, а в памяти всплыли мужские крепкие руки, которые держали именно такую ленту не более трех дней назад.

Я резко затормозила и плюхнулась в мягкие, слегка пыльные объятия плюшевого кресла.

- А скажи-ка мне Юленька, кто тебе такую ленту нарядную и дорогую подарил? - мой голос был вкрадчивым и ласковым, именно таким спрашивает мать свое неразумное дитятко.

На портрете встрепенулась Агафья Платоновна, качнула головой и шелковые кисти зеленой шали полезли ей в глаза, защекотали нос. Тетушка беззвучно чихнула и с досадой сдернула с головы накрученную чалмой, вышитую пышными розами шаль. Она небрежно кинула ее на остатки стула и сгребла в кучу рассыпанные карты. Через секунду прямоугольные картонки сложились в пухлую колоду, затем замелькали подвластные ловким, белым пальцам в драгоценных перстнях.

В кабинете повисла тревожная тишина. Девушка сидящая на диване, притихла и посматривала на меня из-под нахмуренного узкого лобика, под которым сейчас происходила напряженная работа серого вещества. В лазоревых, немного покрасневших глазах мелькали страх и сомнение, а маленький, почти детский ротик раскрывался в попытке вымолвить слово, а затем схлопывался, словно алый цветок на заходе солнца.

Я ее не торопила, боялась вспугнуть своим неосторожным словом. Затаилась в мягком кресле и терпеливо ждала, когда Юленька для признаний созреет.

Агафья Платоновна, ждать не собиралась, она закончила расклад карт и теперь с торжествующим видом показывала мне одну из них.

Пришлось мне вставать с кресла и подходить к портрету, что-бы поближе рассмотреть прямоугольный кусочек глянцевого картона.

Бубновый король едва не подмигивал мне хитрым глазом и вальяжно кутался в свою соболиную шубу.

Я всплеснула руками и фыркнула. Что-то видимо не дается искусство гадания моей тетушке. Что ни расклад, так обязательно бубновый король выпрыгнет, как черт из табакерки! Если прислушиваться к Агафье Платоновне, так во всех бедах виноваты злополучные бубновые короли.

Нахмурилась и пожала плечами, мол подождем признания девушки, совсем немного осталось, расколется Юленька, я это нутром чувствую.

Но тетушка на портрете успокаиваться не собиралась. Она устроила целый спектакль пантомимы. Указывала своим холеным пальчиком на молоденькую горничную, затем трясла картой с изображением бубнового короля, затем вытягивала свои губы трубочкой, будто пыталась целовать воздух, а возможно и бубнового короля. Потом Агафья Платоновна, схватила свою зеленую шаль, сложила ее продолговатым свертком и принялась ее качать, словно шаль была младенцем. При этом она ваыразительно подымала свои соболиные брови и кивком указывала в сторону дивана на котором сидела понурая и заплаканная Юленька.

- Ребенок?! - догадалась я слишком громко.

- Эмма Платоновна, вы откуда знаете? Я ни одной душе еще не говорила, лишь только он недавно догадался, - всхлипнула за моей спиной девушка.