Здравствуйте, я ваша мачеха Эмма.

Глава тринадцатая. Банные откровения.

Женское любопытство невозможно держать в узде. Это чувство настолько упрямое и своевольное, что почти не поддается уговорам и дрессировке.

Я украдкой разглядывала Екатерину Васильевну, и в который раз убеждалась, что далеко ей было до горничной Юленьки, в плане женской красоты, далеко...

Широкая, почти квадратная спина, упругие и небольшие, словно два спелых яблока, молочно-белые груди, немного коротковатые, сильные руки. Правда ноги были хорошей формы, неожиданно стройные, с тонкими щиколотками, и с маленькой изящной ступней.

Мы были в бане наверное больше часа, но ничего подозрительногоя я не заметила. Вода замерзать и покрываться на глазах корочкой льда не торопилась, песнями жалобными нас никто развлекать не спешил.

Екатерина Васильевна закутавшись в белую простыню, сейчас напоминала римского патриция в парадной тоге, или же на самый крайний случай, то самое привидение, которое я надеялась увидеть. Она расслабленно сидела на лавке и лениво расчесывала мокрые волосы круглым, деревянным гребнем.

Неожиданно она ехидно усмехнулась, тщательно собрала с частых зубчиков гребня волосы и аккуратно скрутила их в небольшой комочек. Посмотрела вокруг, что бы не пропустить ни одну выпавшую волосинку, и этот комочек не торопясь положила в голубую чайную чашку, расписанную мелкими, золочеными розочками. Сверху бросила горсть сухих дубовых листьев, которые отщипнула с банного веника, чиркнула невесть откуда взявшейся спичкой и подожгла эту смесь, при этом что-то тихо приговаривая. Запахло паленой шерстью, лесным пожаром, и почему-то тухлыми яйцами.

- От чего это вы на меня, так смотрите Эмма Платоновна? Неужто с собой тайно сравниваете? - в голосе женщины звучала еле скрытая издевка.

Я почти задохнулась от такой наглости. Закашлялась от едкого дыма, который подымался из голубой чашки сизым дурманом. Он настойчиво проникал мне в нос, бесцеремонно и вольно туманил мысли. Поплыли бревечатые стены, заплясали вдруг сухие дубовые веники, которые ровным строем бравых, зеленых служителей банных ритуалов весели в дальнем углу. Замелькали прозрачные, белесые тени, странно напоминающие человеческие фигуры.

Я с трудом откашлялась, открыла и закрыла глаза, пытаясь убедиться, что мне все померещилось. Дубовые веники больше не танцевали, бревна были весьма крепкими на вид и даже на ощупь, они больше не расплывались зыбким туманом, а белесые тени исчезли.

- Почему такие выводы делаете, любезная Екатерина Платоновна? - я старалась, что бы голос звучал ровно и уверенно, а сама вдруг с ужасом поняла, что в чем-то права моя управляющая. Забыла я про ее откровения о молоденьком Петре, и о их шалостях в юном возрасте. А ведь мой безумный роман с Беркутовым, ставил меня на одну ступеньку с глупенькой горничной Юленькой. На душе так гадко стало, словно не в бане сейчас мылась, а в ведре с помоями.

Я сморщилась и брезгливо дернула плечами.

Женщина сидящая напротив меня задумчиво взяла голубую чашку в руки. Сизый дымок встрепенулся, замер на мгновение и пополз тонкой змейкой в мою сторону.

- Вижу, что все поняли сами Эмма Платоновна. Думали, что о вашем романе с Беркутовым никто не знает? Да, о нем каждая баба на базаре судачит! Всем интересно, когда же законная мадам Беркутова до ваших белобрысых локонов доберется! Говорят, что она еще та ведьма! Посильней меня будет. Таких кобелей, как Петр Беркутов, только приворотами возле себя удержать можно, и то ведь умудряются срываться! Взять моего Степушку... Ведь люблю его, всем сердцем люблю! Жизнь за него готова отдать, а его все на молоденьких горничных тянет!!! Ладно бы побаловался, съел и облизнулся, да опять бы ко мне вернулся!, Так нет же, побеги все измышляет, ирод гулящий, - голос Екатерины Васильевны задрожал, гнев в горящих глазах, вдруг потушили выступившие слезы.

- Так это вы первую Юленьку убили? А с ней заодно и еще пять невинных человек приговорили? - мои мысли слегка путались, а язык заплетался.

Женщина глянула на меня угрюмо, от недавних грустных слез не осталось и следа.

- Ха! Невинных говорите? Каждый из них мне боль и страдания причинил, и от расплаты уйти думал. Старый Беркутов мне жизнь сломал, двое других так, по мелочи провинились. Про первую Юленьку, вы наверное и сами поняли, Эмма Платоновна. Девка была - огонь, не чета этой грудастой плаксе. Меня насквозь видела и думается мне, что из ее рук Степушка тоже приворотного зелья отведал...

- Бедный Степушка! - невольно вырвалось у меня. - Так и с ума сойти недолго, а то и вовсе кони двинуть. Если вот любите его всем сердцем, зачем тогда травите?! Когда любишь, то ради счастья любимого, себя не жалеешь. Отпускать любимых нужно! - с трудом прошептала я, борясь с нарастающей тошнотой.

Екатерина Васильевна даже подпрыгнула от возмущения.

- Отпускать?! - завизжала она, словно мои слова принесли ей физическую боль. - Отпускать?! К кому отпускать? К стерве, которая тебя обыграла? Которая будет над тобой смеяться и радоваться своей победе?

- Да, поймите же вы, Еатерина Васильевна! Мужчина не вещь, принадлежащая вам со всеми потрахами, мыслями, стремлениями и желаниями! Он не ценный приз, который вы выиграли один раз и на всю свою жизнь! - у меня даже тошнота отступила, когда я принялась доказывать собеседнице такие на мой взгляд очевидные вещи.

Женщина посмотрела на меня исподлобья сверлящим взглядом, а затем откинула голову и расхохоталась весело, звонко показывая крепкие, хищные, белые зубки.

- Ох, и насмешили вы меня Эмма Платоновна, ох и насмешили. Мужик - он конечно же не ценный приз, он приз переходящий! - она сгибалась от дикого хохота пополам, вытирала выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони. - Вы ведь тоже не прочь себе присвоить этот переходящий приз в лице Пети Беркутова!

Смех оборвался так же резко, как и начался. Екатерина Васильевна все еще вытирала остатки слез ладонью, да изредка покусывала нижнюю губу, словно желая задушить остатки своего бурного веселья.