Здравствуйте, я ваша мачеха Эмма.

Глава тридцать пятая. Ограбление.

Созидать всегда приятно. А в последнее время я этим только и занималась. Нет конечно, я крышу сама не перекрывала, возле новенького забора с молотком в руках не стояла, молодой сад с огородом лопатой не копала. Руки у меня были чистые а спина по вечерам не ныла от непосильного труда. Зато голова часто шла кругом.

Управлять большой трудовой армией, занятие тоже не из легких. Все требовало моего контроля и внимания. И крепко запивший совсем не вовремя Григорий, и строители, что так и норовили стянуть ящик-другой новеньких гвоздей, и печник который перекладывал камины в доме, но делал это так криво, что кирпичи смотрелись так, словно выбитые зубы деревенского задиры.

Дети и Стефан Стефанович уехали вместе с Загряжским отдыхать в теплые края. Звали и меня, но я решительно отказалась. Разыгрывать спектакль где нам с Загряжским отводилась особенная роль счастливой семейной пары, у меня не было сил. В оправдание сослалась на стройку в " Сладких Хрящиках", но на самом деле я боялась... Я очень боялась, что наши отношения с Загряжским окончательно испортятся, либо перейдут на совершенно новый уровень. Кажется он тоже боялся именно этого, поэтому с моим твердым решением остаться, согласился слишком поспешно.
Вначале я чувствовала себя вольной птицей. Даже начала отвечать на ухаживания молодого, но очень талантливого художника, которого я наняла для написания нового портрета Агафьи Платоновны. Но бежали дни заполненные хлопотами и заботами, и я вдруг четко осознала, что мне очень не хватает сине-зеленых, насмешливых глаз Загряжского. Милого щебета веселой и непоседливой Лизы, подростковой дерзости Шурика и мудрых советов Стефана Стефановича. Я даже соскучилась о бестолковом, вечно путающемся под ногами Лимоне.

- Эмма Платоновна, не могу представить вас румяной пампушкой, а ведь именно такой, судя по вашим словам должна выглядеть тетушка Агафья Платоновна, - хрипловатый голос художника Аркадия, был бархатным, немножко шершавым, как у исполнителей тягучих блюзов.

У Аркадия было очень молодое лицо и седые, как самая белая бумага волосы. Тонкий, почти незаметный шрам пересекал наискось его правую скулу, слегка задевал край губы, от чего казалось, что молодой мужчина постоянно весело ухмыляется. Эта кривая усмешка никак не вязалась с выражением его серых, холодных глаз. Когда художник слишком увлекался творческим процессом, то его серые глаза начинали отливать металлической синевой. В такие моменты во всем его облике появлялось нечто демоническое, пугающее.

Тогда я зябко куталась в зеленую шелковую шаль в которой позировала и старалась разговорами прогнать невесть откуда взявшийся страх. Вот и сейчас, поспешила ответить молодому живописцу.

- Аркадий, напрягите свое воображение. Мы с тетушкой внешне очень похожи. Только мысленно прибавьте мне килограммов двадцать пять, тридцать. У вас получится, я даже не сомневаюсь. Вот смотрите, как складки скатерти удачно выписали, а колода карт совсем, как настоящая! - мой голос звучал преувеличенно бодро и льстиво.

На самом деле я уже мысленно ругала себя за этот эксперимент с портретом Агафьи Платоновны. Нужно было спрятать раму с холстом на чердаке и забыть про нее. Но, что-то не давало мне это сделать, и вот теперь позирую Аркадию накинув на плечи зеленую шаль.

Молодой художник смотрит на меня пристально и вдруг улыбается. Улыбка выходит кривой, но из серых глаз исчезает металлическая, пугающая меня синева.

- Килограммов двадцать пять? Делать нечего, пририсуем мы эти килограммы. Только обещайте мне Эмма Платоновна, что когда закончу рисовать вашу тетушку, вы мне позволите написать ваш портрет. Очень хочется увековечить истинное совершенство лица и фигуры, которым так щедро одарила вас природа, - Аркадий взглянул на меня искоса, закусил губу и вдруг покраснел.

Он сейчас выглядел, как испугавшийся собственной смелости школьник, ничего демонического и пугающего в нем не было совершенно.

Я тоже слегка смутилась. Приятно ощущать себя предметом обожания молоденького художника. Хотя возраст Аркадия, я так и не смогла определить. Иногда он казался мне совсем мальчишкой, а иногда я внутренне вздрагивала от исходившей от него темной и даже злой силы. Такое ощущение я испытывала, только один раз в жизни. В той, в прошлой моей жизни. Тогда я вела дело о неуловимом, жестоком маньяке. Но теперь мне не хотелось прислушиваться к своим ощущениям. Разве такой талантливый художник может быть злодеем?

Пока мы взаимно и мило смущались, в гостиную вбежала запыхавшаяся горничная Галина. Белый фартук был запачкан кровью, под глазом медленно наливался синяк.

- Эмма Платоновна, там такое творится, такое творится! - голос женщины дрожал и срывался на истерический визг.