Зефирка. Приёмник её мыслей.

Глава четвёртая. Урок второй. Самовыражение.

— Картина как картина, ничего Примечательного, — верчу головой, ищу лучший ракурс, силясь понять художника, воплотившего такое творение в жизнь. Но всё равно не понимаю эту белиберду.

Выставочный зал художественной школы преобразился. Он так непривычно занавешен картинами и впервые за долгое время наполнен толпой людей. Неприметные стены запестрили этюдами, миниатюрами, полотнами, пространство наполнилось невообразимыми эмоциями.

Всё верно, я не придумала ничего лучше, чем затащить Андрея в художку. Он явно хотел тут побывать, оббивая углы здания тёплым весенним вечером, так почему не показать ему эту обитель изнутри? И я до сих пор непоколебимо считаю, что прошлое сумасшествия на детской площадке надо разбавить размеренностью, а художка как нельзя лучше подходит для такого замысла. Да и раз уж ввязалась в такое бессмысленное пари, буду выполнять его условия. С Андреем легко общаться, он уже привык к моим тараканам, а значит не стоит бояться, что он что-то неправильно поймёт. Неужели я нашла плюс нашего симбиоза? Лёгкая усмешка заставляет развернуться.

Заинтересованный взгляд светлых глаз, чувствуется даже через одежду, под их натиском плечи непроизвольно сжимаются, но я не поддамся, не время тушеваться: сегодня мой день, мои условия игры! Если вчера Андрей прощупывал почву, узнавал насколько я замкнута, то сегодня я посмотрю насколько он открыт искусству, насколько его сердце способно воспринимать материальное выражение человеческих мыслей. Для чего это мне? Не знаю, но надеюсь, мы весело проведём время.

— И что тут искусного? — качнув головой, надуваю губы, разглядывая ценник. Вот это число. Хотела бы я так малевать и получать за это большую сумму денег.

— Сказал человек, учащийся в художку. Я думал, что я должен задавать подобные вопросы, но никак не ты, — снисходительно протягивает Приёмник моих мыслей.

Что верно, то верно, но…

— Знаешь ли, я привела тебя сюда, чтобы ты понял, что люди могут самовыражаться не только с помощью шуток, но и с помощью искусства! — отрезаю все смешки, строго сверкнув глазами. Я не дам себя так просто сбить с толку! — Безмолвные картины сами всё говорят за людей даже через века.

— Но ты не понимаешь искусство.

— А кто его понимает? — упрямо утыкаю руки в боки. — Люди все разные и каждый интерпретирует одну и ту же картинку по-своему. А художники те же люди, и иногда невозможно разгадать, что вертится в его голове. Поэтому не всё можно понять в этом и крутость элитарной культуры. Каждый художник мыслит по-своему. Не все картины можно раскусить. Это как с музыкой: послушаешь мелодию, представишь себе что-нибудь, а тебе говорят, что, нет, композитор описал вовсе не то, что ты себе вообразил.

В любом предмете искусства, произведении, картине, каждый человек видит свою суть, своё значение, и тем самым даже не подозревает, что может придать смысл туда, где его и в помине нет и никогда не было.

Что такое искусство? Для чего оно призвано? Пробуждать души, расшевеливать их окаменелые кусочки, дарить веру, любовь, надежду в лучшее? Оно многогранно, непосредственно и спокойно. И в этом вся его прелесть.

— О, — замер Андрей, а его лицо засияло блеском начищенной монетки. — У меня идея!

— Сумасшедшая?

— Всё в пределах разумного.

Даже так? Выкладывай! Надоело молча ходить по залу, с умным видом разглядывая холсты.

— Представь, после какого впечатления человек мог нарисовать такое? — обратил Андрей внимание на картину слева, которую никак кроме калякамаляки нельзя охарактеризовать. Переплетение жёлтых, зелёных, красных, синих линий походят на художество малолетних детей. Так Соня рисовала в три года. Вот тебе и современное ни с чем несравнимое искусство. И правда же, ни с чем не сравнимое, только вот боюсь, что таких авангардистов скоро разведётся слишком много, и творчество каждого третьего превратиться в нечто блеклое, одинаковое, яркое и неразборчивое. С музыкой уже такое произошло. Слова в большинстве песен теперь с первого раза не расслышать, а тянущиеся, монотонные, мычащие звуки дико раздражают. Вот почему я слушаю музыку, популярную несколько лет назад.

— Между прочим, чтобы нарисовать вот такую ерунду, надо стать как максимум гением художеств.

Лабиринт радужных линий навивает лишь одну ассоциацию — клубок запутанных ниток. Спутанных мыслей, человеческих судеб, поступков...

Почему ты так смотришь?

— А ты посмотри с другой стороны, — Андрей обводит немигающим взглядом весь зал. — Да, бывает, психанул парень, нарисовал не разберёшь что, но зато… как оригинально, по сравнению с остальными произведениями.

— Это нарисовала девушка, умник. Вот же написано, — снисходительно моргаю и ускальзываю к следующей картине.

Следующие десять минут мы хохочем так громко, что лампочки на потолках норовят лопнуть и заискриться скопом ярких искорок. Андрей то предполагает, что художник писал картину в припадке плохого настроения, то выдумывает душещипательную историю любви, после которой мученик искусства в печали и самобичевании стал капать разными красками на мольберт, пытаясь таким образом выразить всю боль расставания.

Внимание к себе мы привлекаем знатно, но Андрея это совершенно не волнует. Он продолжает возбуждённо по-детски реагировать на каждую картину и не забывает напомнить, что благодаря воображению в нём пылает такое веселье.

— А вот это уже что-то новенькое, — затянув воздух, говорит он. — Мазки другие и настроение.

Вот уж эксперт, но с каким лицом он всё говорит: веки дугой нависают над сверкающими, чуть сощуренными по-детски весёлыми глазами; губы сжаты; брови напряжены. Наредкость шалавливо и серьёзно одновременно. Я знаю, слово, способное описать Андрея! Дурашливость.

Дурашливо растрёпанная чёлка, дурашливо свисающая футболка сочного изумрудного цвета и джинсы, дурашливо подвёрнутые так, чтобы были видны щиколотки. Как по-дуратски привлекательно... Напущенная небрежность придаёт ему особого шарма и спускает всю напущенную суровость на нет.