Зелень в глазах

Глава вторая.

В машине урчит мотор и по радио звучит какая-то классика барроко. Строгая и чинная, как Вилиам. Вилиам - это мой папа, но я зову его так. Он у меня очень одинокий и не любит детей, женщин и животных. Черствый сухарь.

Недавно мне исполнилось 12. БабулИна подарила мне самое лучшее, что я могла представить. Это был блестящий набор цветных карандашей.  Бабулиной я называю добрую, мягкосердечную бабушку – соседку. А отец никогда не дарил мне подарки. Он считает, что отмечать этот праздник – день рождения – глупо и бессмысленно. Но, честно говоря, мы почти с ним не видимся. Он летчик и не бывает дома неделю, а то и больше. А когда приезжает, говорит не шуметь и уходит в спальню или за рабочий стол. Однако у меня есть телефон, с которого я смотрю ролики иллюстраторов и слушаю музыку. Я очень люблю рисовать, читать и слушать музыку.

Сейчас отец перевозил немногочисленную мебель. Угловатые, черные диван и стулья, как нельзя вписывались в характер отца. Мы переехали в небольшой городок, в котором я пойду в эту дурацкую школу. Хотя Бабулина сказала, что это большое кирпичное здание, в котором 5 классов, и все по 13 – 15 человек. Она училась там в детстве. Я больше не хочу  об этом думать, и  погружаюсь в свои мечты.

Вот я иду, подпрыгивая по проспекту с маленькой девочкой, которой 6 лет. У неё и у меня шоколадного цвета волосы и зелёные глаза, обе мы любим рисовать, а у неё ангельский голос. Мы гуляем после долгого напыщенного событиями рабочего дня. Она рассказывает мне о своих рисунках в садике, О том, как из-за носового платка поругались две подруги. А я рассказываю ей про  работу, и мы обсуждаем платье, которое я создала

Глаза постепенно закрываются, и я засыпаю.

Отец резко, сердито и требовательно  спрашивает, будя меня:

- Чем ты занималась ночью?

Его резкий и требовательный голос мне не нравится. Я сова, а Вилиам  ненавидит неправильный распорядок дня. Я, опуская глаза тихо отвечаю:

-  Рисовала,- А затем добавила,- И слушала музыку.

Однако ответил он не сердито и грубо, а прерывисто, и опустившимся голосом.

- Твоя мама… Тоже… Любила рисовать и не спать ночами.

Можно подумать, что ему сложно говорить, но с голосом у него всё в порядке. Он просто скучает по тем, незамутненным  и чистым временам, когда мама всё ещё была с нами. В такие редкие моменты, мне хочется его обнять. Но… сложно признаться самой себе, проглотив возникший комок в горле и вытерев слёзы, что я просто боюсь, что отец не примет меня, оттолкнёт.

Между нами твёрдый, холодный, неприступный лёд. Иногда нам обоим очень одиноко, но нам приходится переживать эту боль по одному. Сидя в одной комнате, грустя об одном и том же, но будто бы за толстой стеной. Не всегда люди, имея хорошую, высокооплачиваемую работу, уважающих тебя сотрудников  и довольно большую зарплату счастливы. Хотя, внешне кажется, что они окружены множеством людей, но на самом деле они одиноки.   Так и мой отец. Но сколько бы я ни мечтала, та твёрдая ледяная корка растёт - день за днем, час за часом.

Вместо друзей и семьи у нас  – книги. И мои, и его сотрудники вежливы, но в глубине души завидуют и не любят нас.

Иногда, увидев в парке папу и дочь, я завидую, но успокаиваю себя тем, что у меня хотя бы есть семья. Зависть - это плохо. Зависть сделала из доброго, милого ангела – ужасного и злого демона. Об этом мне рассказала бабулина. Она воспитывала меня в чистых религиозных убеждениях и даже водила в храм.

Не смотря на то, что с отцом мы видимся нечасто, я его люблю.

Во первых он  - мой родственник. Во вторых он содержит меня. И в третьих у нас общее горе.

Между прочим, одежду я выбирала сама. Вилиам раз в неделю даёт деньги на моё содержание. Кстати, а мы ведь ещё не знаем наших соседей. А вдруг они не такие добрые, как Бабулина?

Пожалуй, спрошу у отца.

- А я буду жить одна или как? – смутившись от  глупой постановки вопроса я добавила , - раньше я жила у Бабулины, а теперь как?

- Я думаю, ты уже самостоятельная. Вряд ли у тебя  будут какие-то проблемы. А если они и будут, то позвонишь фру Лилли.

Да, я такого поворота точно не ожидала. Но тем лучше – у меня есть долгожданная свобода. Я  смогу дорисовать наш общий рисунок.  Эту довольно большую картинку я начала рисовать уже очень давно. Множество раз я рисовала разные части рисунка. Прорисовала на черновике, затем переносила на чистовик, обводила, раскрашивала, работала с тенями на черновике, опять переносила на чистовик, и так с каждой маленькой частью. На ней три человека, это я, мама и папа. Я делаю её уже очень долго, и часто устаю от сидения в одной позе, и из-за этого устаю. Работа продвигается медленно,  но верно.

Я засыпаю снова, и на этот раз меня никто не будит.

Я попадаю в сад. В Нём необычные, узорчатые цветы. Они голубые, розовые, фиолетовые, оранжевые. Я иду прямо по дорожке, вымощенной странными белыми кирпичами. Они выступают из земли, и между ними получаются провалы. Хоть они и слишком узкие, всё равно это не очень удобно. Я как бы знаю, что это так, хотя  не могу это ощутить. Я иду дальше. Причудливые скамейки, с железными узорами стоят вдоль дорожки. Я наклонюсь и трогаю их. Вдруг я заметила, что на них что – то нарисовано. Я смотрю дальше, и картинка начинает оживать. Я смотрю и вижу своих родителей. Почему – то я точно это не знаю, это инстинкт. Вот они порознь родились, выросли… Встретились. О! У них в груди появился тёплый светлый огонёк жёлтого света. О, а это я! И… Во мне тоже этот свет?! Мама погибает… Из моих глаз покатились слёзы. Но что это? У папы не погас огонёк? Он разгорелся ещё сильнее..  мои наблюдения прерывает нежный, ласковый голос.

- Тебе понравился мой сад?

Я оборачиваюсь и вижу… маму?!

- Мама! Мама…, но как же так? А как же… потупляю глаза… ну…

- Я в твоём сне. Я пришла, чтобы сказать очень важную вещь.

Но мне уже все равно, и я просто бегу  в мамины объятия и утопаю в её платье. Мама улыбается и говорит: