Зеленая любовь 2

Снежная, но зеленая

Артем, ноябрь того же года

Снег падал редкими невесомыми хлопьями, застилая землю тонким белым покрывалом. Сибирская зима не спрашивала разрешения — приходила рано и оставалась надолго. Голые ветви деревьев тянулись к небу, будто чернильные трещины на сером холсте.

Артем стоял перед надгробием, запрокинув голову. Набрав в грудь побольше воздуха, резко выдохнул коротким облачком пара. И перешагнул через низкую оградку, присаживаясь на корточки и осторожно смахивая снег с фотографии.

— С днем рождения, брат, — прошептал он. — Нам сегодня тридцать пять.

Тишина. Только ветер шелестел сухими стеблями травы. Где-то вдалеке послышался оклик вороны. По земле невесомыми шагами ступал снегопад.

Артем прикрыл глаза, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань перчаток.

— Я встретил девушку, — сказал он тихо, будто открывал брату самый большой секрет. — Кажется, она та самая. И я сильно ее полюбил.

Герман на фотографии смотрел на него с той же спокойной улыбкой, что и при жизни. Будто знал все ответы, но оставлял их при себе. Будто молча радовался тому, что брат снова начинает жить, а не просто считать пролетающие дни.

— Помнишь, как ты говорил, что на всякого мудреца довольно простоты? — Артем усмехнулся. — Постоянно вспоминаю эту фразу. И всем повторяю.

Снег сменил направление, ветер рванул его под косым углом, засыпая очки. Артем снял их, протер краем свитера и снова надел.

— Твоя Элла больше не страдает в несчастливом браке, — продолжил он, улыбнувшись. — Ее полюбил писатель. Романтик, представляешь? И сегодня мы едем в Приозерный. В наш Приозерный.

Он замолчал, дав Герману — если тот слышал — впитать эти слова. Если душа брата где-то рядом, она наверняка улыбалась. Ведь никто так не любил Приозерный, как он. Эти акварельные переливы лесов на бархатных холмах, это бездонное небо, в котором тонули мысли. И Артему казалось, что даже в их общей, выстраданной зеленой любви к этим местам теперь стало чуть светлее. Потому что появились те, кто согревал эту зелень теплом живых сердец.

— Я отпускаю тебя, брат, — наконец сказал Артем, и голос его стал тверже. — Но не перестану любить. Ты был и остаешься моей семьей.

Он положил на могилу небольшой букет — скромный, но яркий. Как и все, что любил Герман.

— И «Браво», — добавил Артем, улыбаясь сквозь слезы. — Твои песни теперь навсегда со мной.

Ветер стих на мгновение. Будто в знак согласия.

И вдруг — зеленое.

Ксюша шла к нему в своей ярко-зеленой куртке. Весенний росток в мерзлой земле, пятно краски в этом выбеленном мире. Она остановилась рядом, осторожно, словно боялась нарушить момент, и положила голову ему на плечо.

— Прости, что помешала, — прошептала она.

— Ты никогда не можешь помешать. — Артем поцеловал ее в макушку и зажмурился. Маленькое живое солнце.

Ксюша подняла лицо — и в ее глазах Артем увидел то, чего не хватало в небе, в деревьях, в собственном сердце. Он увидел жизнь.

— Мы справимся, — пообещала Ксюша.

Артем притянул ее к себе, и холод внутри рассыпался.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я с тобой.

— А я с тобой.

Монохромная гравюра ноября продолжала дышать холодом. А на их сцепленных пальцах таяли снежинки.

Кирилл, ноябрь того же года

— Та-а-ам вокруг
Такая тишина,
Что вовек не снилась нам!

Машина катила по проселочной дороге, оставляя за собой шлейф снега. За окном мелькали черные скелеты деревьев, а небо, низкое и серое, будто придавливало землю к самому горизонту.

Артем, раскачиваясь в такт песне, аж зажмурился от восторга. Картошка, его верный шерстяной комок, тут же подхватила настроение — вскочила с колен и принялась скакать по салону, задевая лапами всех подряд.

— Артем, не ори, пожалуйста! — Элла бросила взгляд в зеркало. Гоша сидел как каменный идол, но Картошка уже успела оставить несколько грязных следов на его блестящей шкуре. — Боже мой, держи собаку!

— Двери покрепче справим,
Рядом на цепь посадим
Восемь больших голодных псо-о-о-ов!

Он ловко поймал Картошку, чмокнул ее в мокрый нос и, подняв вверх, закружил. Ксюша на заднем сиденье фыркнула, прикрыв рот ладонью.

— Успокой Распутина! — Элла нажала на тормоз чуть резче, чем нужно. — Мой принц сидит спокойно, а твой…

— Чтобы они не спали,
К дому не подпускали
Горе, врагов и дураков!

— И дурако-о-о-ов! — неожиданно врезался в песню Кирилл, высовывая голову между передними креслами.

Элла усмехнулась. За окном проплывали поля, укрытые снежным саваном, редкие избы с потухшими окнами. Грустный пейзаж. Но Кирилл, прижавшийся щекой к Гошиной спине, улыбался.

— Тема! — Элла резко дернула руку друга. — Это не громкость, не трогай!