Зелёная ведьма 2

Пролог

Если бы предоставился шанс – даже самый иллюзорный, мимолетный, сотканный из тумана сомнений и несбывшихся надежд – если бы мне довелось ощутить хотя бы проблеск возможности влиять на ход своей жизни, распоряжаться им по своему усмотрению, как ребенок выбирает игрушку, а художник – палитру красок, – если бы малейшая деталь моего существования, будь то случайная встреча или неизбежный закат, каждое вдохе и выдохе, наполняющее легкие воздухом жизни, каждая мысль, рождающаяся в глубине сознания, и каждое чувство, окрашивающее мир вокруг, полностью и безоговорочно зависели исключительно от моей собственной, абсолютно ничем не ограниченной свободной воли, – я бы ни на секунду, ни на долю мгновения не колебалась. Я бы, не задумываясь ни о чем, не взвешивая последствия и не анализируя возможные риски, с невыразимой, почти до боли острой радостью, вспыхнувшей ярким пламенем внутри, граничащей с экстатическим облегчением, как после долгой борьбы за глоток свежей воды в пустыне страданий, избавилась от этого так называемого «дара». О, это вовсе не дар, это жестокое наказание, это чужеродный, паразитический придаток, приросший к моему телу и душе, словно ржавые цепи, которые невозможно разорвать силой. Этот дар свободы выбора, кажущийся таким привлекательным для внешнего наблюдателя, для меня же превратился в орудие саморазрушения, в источник нескончаемых мучений и разочарований. Он уже долгие годы, словно невидимый хирург, работающий под покровом ночи, безжалостно разрывает мою жизнь на части, подобно хрупкому фарфору, рассыпающемуся на мелкие осколки под ударом неосторожной руки. Каждый выбор влечет за собой череду последствий, каждый шаг порождает новые проблемы, каждая победа омрачается горьким осознанием утраченных возможностей. Он высасывает из нее все соки, лишает сил и надежды, оставляя лишь опустошенную оболочку, пустую скорлупу, где когда-ловко жили мечты и стремления, а теперь царит лишь холодная пустота и безнадежное одиночество. И тогда, получив возможность отказаться от этой обременительной свободы, я бы сделала это моментально, не оглядываясь назад, освободив себя от вечного бремени ответственности и бесконечного выбора.

Я бы с готовностью, с неистовым, почти отчаянным порывом, словно сбрасываю тянущие вниз якори в бурном море, сбросила это невыносимое, удушающее бремя, этот тяжелый, невидимый, но ощущаемый каждой клеточкой моего существа груз, который гнет меня к земле, словно непосильная ноша. Это постоянное напряжение, эта необходимость взвешивать каждое слово, каждую реакцию, каждое действие – всё это стало невыносимым испытанием. Я бы отказалась от всего, от всех привилегий и кажущихся благ, лишь бы обрести самую обычную, самую заурядную, до скуки предсказуемую, рутинную, но такую желанную и бесконечно спокойную жизнь. Жизнь, похожую на те, что ведут миллионы людей вокруг меня, не знающие этих моих внутренних терзаний. Жизнь, в которой мне не нужно постоянно притворяться, надевая маску безупречного спокойствия и ледяного безразличия, которая стала моей второй кожей, настолько привычной, что иногда я забываю, как выгляжу без неё, и скрывающей бездну страданий, тающую под взглядом посторонних глаз, словно снег под лучами солнца. Жизнь, в которой мне не нужно с невыносимой, жгучей болью в душе тщательно скрывать от мира свои истинные, живые чувства, ведь разве можно объяснить кому-либо всю глубину своего отчаяния? Разве можно описать словами тот парализующий страх, который сковывает меня в моменты принятия решений? Разве можно передать ту разъедающую горечь, которая остается после потерь, и даже самую чистую, всепоглощающую любовь, которую приходится прятать, словно драгоценность, опасаясь быть обворованной или искалеченной непониманием. Ведь открывшись миру, рисковала бы стать жертвой его жестокости, а моя уязвимость была бы использована против меня. Нет, я мечтаю о тихой гавани, где мои чувства будут просто чувствами, не требующими объяснений и оправданий.

И, самое главное, жизнь, в которой мне не нужно постоянно опасаться, как зверь, сторонящийся огня, бояться любого движения, каждого слова, каждого жеста, даже самого неосторожного взгляда, которые могут быть неправильно поняты окружающими — истолкованы как свидетельство безумия, которое преследует меня, как тень, чудовищной одержимости, пожирающей меня изнутри, или, что ещё хуже, откровенной, немотивированной злобы, которой во мне нет и никогда не было, хотя другие видят её отражение в моих глазах. Эта постоянная бдительность, этот непрекрающийся анализ своих действий и слов, чтобы избежать негативной интерпретации, истощает меня больше всего. Каждое взаимодействие становится минным полем, полным потенциальных ловушек, а любое отклонение от нормы вызывает подозрения и осуждение. Как будто я вынуждена играть роль человека, которым не являюсь, чтобы соответствовать ожиданиям других и избежать их гнева или презрения. Нет, я жажду покоя, уверенности в том, что люди увидят во мне то, что есть на самом деле: человека, стремящегося к пониманию и любви, а не воплощение зла или безумия. Простоту восприятия, отсутствие необходимости защищаться от ложных обвинений и навешивания ярлыков.

Быть может, только тогда мне не пришлось бы с невыносимой, разрывающей сердце болью, с тем криком души, который до сих пор эхом разносится в моей опустошённой груди, расставаться с моей единственной, ненаглядной дочерью, моим светом, и с любимым мужем, моей опорой и пристанищем. Мой крошечный, но такой бесконечно драгоценный мир, сотканный из простых, но искренних радостей, звонкого, нежного смеха и тихого, умиротворяющего счастья, был безжалостно, варварски разорван в клочья и превращён в пыль. Всё это произошло исключительно потому, что те, кого я когда-то по наивности и слепоте считала своей кровью, своими сородичами — теми, кто по всем законам мира и человечности должен был защищать и оберегать меня, — оказались одержимы извращённым, непомерным, почти демоническим, всепоглощающим чувством собственной значимости и безграничной, опьяняющей власти. В своей слепой, непроницаемой, самодовольной гордыне они возомнили себя вершителями судеб, богами на Земле, решив, что обладание этим «даром» — и в частности моим «даром», который они так жаждали эксплуатировать, подобно неистовым хищникам, — даёт им безграничное, абсолютное право совершать самые чудовищные, самые бесчеловечные злодеяния, разрушая жизни по своей прихоти, словно хрупкий, ничего не значащий карточный домик на ветру.