Зеленоглазка для бывшего.Второй шанс на счастье.

Глава 13.

Алекс.
Неожиданно, но так вовремя оказалось, что мне написали и этим самым отправителем оказался сам Соколовкий и дал ещё один и уже последний шанс на работу. Этот второй шанс… Почему он? Что заставило его передумать? Я должен был выяснить. Всё, что случилось с той девушкой, ощущалось не как случайное ограбление, а как холодный, расчетливый план.От Полины я ничего скрывать не буду. Между нами не должно быть секретов.
Вечером, за уютным ужином на нашей кухне, я рассказал Полине обо всём: о проваленном собеседовании, о встрече с девушкой, о её растерянности, порванной юбке, ссадинах на коленях. Голос мой предательски дрожал.

— Представляешь, — начал я, с трудом сдерживая волнение, — я опоздал на собеседование своей мечты, потому что помог незнакомке. Она была напугана до смерти, как

Полина мягко улыбнулась, взяла мою руку. Её прикосновение, тёплое и успокаивающее, словно разгладило все мои переживания.
— Ты поступил правильно, Алекс. Кто знает, что могло бы случиться, если бы ты её оставил. Одна. Напуганная. Растерянная... Она, наверное, никогда бы сама не пошла в полицию. Сам должен понимать.
—Поэтому я и упустил возможно шанс на хорошую работу. Я не успел договорить свою мысль, как Поля меня перебила:
—Думаю найдешь ты ещё работу, даже лучше этой.
—Спасибо милая за поддержку. Беру ее за руку. И целую ладонь, а затем продолжаю свою речь—но все же каким-то чудом Соколовский дал мне ещё шанс на то, чтобы устроиться к нему.

—Это же замечательно, почему сразу не сказал?

—Просто кто-то не умеет слушать до конца то, что им говорят.

—Ну извини, такая я вот у тебя торопыга.

—За это я тебя и люблю, чудо ты, но моё. В этом момент я едва коснулся пальцем ее маленький носик, а она построила гримасу.
Так мы и закончили ужин. Воздух между нами был наполнен не только ароматом только что приготовленной еды, но и теплом, спокойствием, и нежной, едва уловимой тревогой. Полина подошла ко мне, обняла, поцеловала. Её губы были мягкими, её прикосновение нежным и трепетным, как первый весенний дождь. Я хотел убрать со стола, но посудомойка подождет. Обьятия Полины – нет.
Я поднял её на руки, и мы оказались на диване в гостиной. Начался наш танец – нежный, страстный, безудержный. Я никогда не думал, что могу быть таким… юным, таким безрассудным. Полина вызывала во мне это чувство. Её нежные прикосновения, её смех, её тихие стоны... всё это заставляло забыть обо всём на свете.
Её ногти легко скользили по моей коже, оставляя едва заметные царапины. Она была как дикая кошка – прекрасная, опасная, и полностью моя. Я терялся в её глазах, в её объятиях, наслаждаясь каждой секундой, каждой каплей этого безумного счастья. Это было не просто физическое влечение — это был взрыв эмоций, чувств, полное единение наших душ. И я понимал, что это только начало нашего бесконечного танца, нашего нескончаемого потока любви. Это чувство было сильнее любой неопределенности, связанной с работой или еще чем-то это было внезапно быстро, будто на на грани лезвия.

На следующий день, проводив Полину на занятия, я отправился на собеседование. Надежда теплилась, но лёгкая тревога всё ещё оставалась.
Лифт доставил меня на нужный этаж. Помощница Соколовского, элегантная блондинка, провела меня в кабинет, предлагая чай или кофе. Я вежливо отказался. Вид из окна захватывал дух – весь город расстилался подо мной. За столом сидел сам Соколовский. Его лицо было непроницаемым, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение, смешанное с усталостью.

Мы говорили долго. Он ещё раз поблагодарил за работу над проектом, официально предложил мне должность, но с предупреждением: опоздания недопустимы, а форс-мажоры требуют личного предупреждения.

Уже собираясь уходить, он предложил кофе. Через некоторое время появилась его помощница с кофе и контрактом.

Мы сидели, потягивая кофе. Разговор плавно перетекал от рабочих моментов к личным. На столе, среди документов, стояла рамка с фотографией. Девочка лет тринадцати-четырнадцати, с большими, выразительными глазами, крепко обнимала мужчину – очевидно, отца. Фотография излучала тепло и нежность.

— Прекрасное фото, — сказал я, невольно улыбнувшись. — Такая семейная идиллия.

Соколовский улыбнулся, но в его улыбке я уловил лёгкую меланхолию. Его взгляд стал задумчивым, чуть отдалённым.

— Это моя дочь, — тихо ответил он. — Ей уже двадцать, но для меня она всегда останется маленькой.

В его голосе прозвучала целая гамма чувств: нежность, гордость, и какая-то скрытая тревога. Я понял, что эта фотография – больше, чем просто семейный снимок. Это символ его отцовской любви, его надежд и, возможно, его сожалений.

Я кивнул, понимающе.
— Для каждого родителя дети остаются детьми, — сказал я, вспоминая свою собственную мать. — Моя мама точно такая же. Но я понимаю, что она меня любит, заботится, и при этом уже отпускает.

Соколовский вздохнул, словно сбрасывая тяжёлый груз. Его взгляд вернулся в рамку, задержавшись на лице дочери.

— Честно говоря, я всегда мечтал о сыне, — признался он, голос его стал тише. — О наследнике, который продолжит мое дело. У нас с женой родилась дочь, и я, конечно же, был счастлив. Но… мне нужен был преемник. Если моя дочь не захочет управлять компанией, всё унаследует мой племянник, Влад. Я люблю его, как родного сына. Влад замечательный молодой человек, но очень молод. Надеюсь, он справится с этой ответственностью. Я уже не могу работать так, как раньше… здоровье подводит.

В этот момент черты лица девочки на фотографии вдруг отчетливо прояснились в моей памяти. Она была очень похожа… но на кого? Пока я не мог вспомнить.

Главное – работа найдена. Коллектив, судя по всему, дружный, а начальник – человек слова и дела. Простившись с Соколовским, я направился в отдел кадров завершать оформление. Всё прошло без задержек. Наконец-то!

В офисе меня встретили с изрядной долей удивления, переходящего в едва скрытую зависть. "Как так быстро? Без испытательного срока? Невероятно!" – слышал я повсюду. Я отшучивался, говоря, что просто хороший специалист. Но чувствовал, как меня оценивают, словно я случайно попал в их закрытый клуб. В их взглядах читалось не просто недоумение, а явная, жгучая зависть. Они, наверное, думали: "Вот счастливчик!".