Зеленоглазка для бывшего.Второй шанс на счастье.

Глава 15.

Полина.

Дни до пятницы тянулись, как резина для жгутов из нашей больничной аптечки, — неподатливо и скучно.

Я вставала затемно, пила горький кофе с корицей, который он не любил, и бежала на дежурство во Вторую городскую. Возвращалась в сумерках, падала на диван и гладила живот — пока ещё плоский, как промокший асфальт. Я молчала. Я копила в себе это сиреневое, дрожащее счастье, чтобы в пятницу выложить его перед Алексом, как козырь.

Выбрала платье — нежно-сиреневое, то самое, в которым он впервые сказал «люблю», заплетая пальцы в мои волосы у стекла аквариума в Океанариуме. Заказала столик в ресторане с уткой и брусникой. Купила его любимое каберне — в маленьком магазине на Большом, где пахло пылью и хурмой. Я ждала. Я почти чувствовала запах этого вечера: хлеб, вино, счастье.

Но он стал чужим. Отстранённым, как стена реанимации. Телефон пиликал вечерами, и он читал сообщения, отворачивая экран. Я не ревнивая, нет. Но внутри, под рёбрами, поселился холодный комок. Каждое позднее возвращение — и он каменел.

В четверг мир дал трещину.

Он ушёл рано — клиника Соколовского на Фонтанке, где пахнет деньгами и стерильностью. Оставил телефон на тумбочке. Я убиралась в спальне, машинально взяла аппарат — и экран засветился.

Диана: «Спасибо за вчерашний вечер, Александр. Ты очень мне помог. Не представляешь, как я тебе благодарна».

Диана. Дочь Альберта Сергеевича. Та самая, что назвала меня «медсестричкой» — с лёгкой усмешкой, как называют прислугу.

«Вчерашний вечер». Он вернулся в одиннадцатом часу, бросил пальто на стул, сказал: «совещание с подрядчиками по новому оборудованию». Я поверила. Потому что верить легче, чем дышать петербургским дождём.

Я открыла переписку. Сообщения сухие, как медицинские карты. Но вчерашнее — другое. Её «спасибо» и его: «Всегда пожалуйста, Диана. Обращайтесь». Слишком вежливо для работы. Слишком тепло для подрядчиков.

Я положила телефон. Пальцы дрожали, будто я всю ночь держала в них скальпель. Не накручивай себя, — приказала я. Но осадок остался: горький, липкий, как запах дыма на непроветренной одежде.

В пятницу утром я почти забыла. Затмило всё эту дрожь в животе — предвкушение. Я погладила сиреневое платье, повесила на дверцу шкафа, как знамя. Купила ирисы — тёмно-синие, его любимые. Напекла печенья с шоколадом — на десерт, но съела половину сама, потому что тошнота отступила, и навалился зверский, почти неприличный голод.

В три часа дня позвонил Алекс.

— Незабудка, я не знаю, как сказать… — Голос виноватый, вкрадчивый. — Соколовский посадил меня на экстренный аудит в филиале на Васильевском. Я не успею к ужину. Прости. Завтра. Завтра я весь твой. Обещаю.

Я смотрела на ирисы. Они уже начали вянуть.

— Хорошо, — сказала я чужим голосом. — Завтра.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Повесила трубку. Аудит. С ней? Или он просто врёт, красиво, со вкусом, как умеют только красивые мужчины?

Не сидеть же дома. Я накинула пальто — старой шерсти, пахнущее прошлогодним снегом. Спустилась на Малый проспект, повернула к метро. Дождь моросил — вечный петербургский дождь. Люди спешили под зонтами. Я свернула на Каменноостровский — и вдруг, как удар в солнечное сплетение, за стеклом кафе увидела его.

Он сидел у окна. Напротив — Диана. В чёрном пальто, с идеальной укладкой, с сияющими глазами. Она что-то говорила, наклонившись к нему. Он слушал, как заворожённый. Потом она встала, обошла стол и села рядом. Он не отодвинулся. Она взяла его за руку и что-то прошептала — я видела по движению губ. А потом поднялась на цыпочки и поцеловала. В губы. Долго.

Я не помнила, как выбежала. Как бежала по мокрой брусчатке, скользя, срывая каблуки. Остановилась у Ленинского сквера, согнулась пополам, хватая воздух ртом.

Аудит. Вот он, твой аудит. Вот твоя любовь — в чёрном пальто и с чужой помадой на губах.

Он обманул меня. В тот самый день, когда я должна была сказать: «Алекс, у нас будет ребёнок».

Я шла по холодной улице, и горячие слёзы катились по щекам, смешиваясь с дождём. Вера в нашу любовь, в свадьбу после армии — всё рухнуло за одну секунду у стеклянной стены кафе.

И тогда в голове зазвучал другой голос. Не его. Мамин. Тот, который я так старательно глушила все эти четыре года:

«Не влюбляйся, пока учёба не закончится. Учись сначала. А о любви думать потом будешь. Рано тебе, Полина. Рано».

Почему я её не послушала? Почему решила, что она просто не понимает, что у меня — всё иначе, что мой Алекс — не такой?

Теперь предстояло вернуться к ней. С пустыми руками. С животом, который скоро станет заметным. С мечтой стать врачом — пять лет учёбы, почти пройденный путь к ординатуре — под угрозой рассыпаться, как карточный домик.

«Это не конец. Это новая глава», — пыталась убедить себя, но слова были пустыми, как пробирки после анализов.

Вернулась в квартиру, когда стемнело. Свет не включала — зачем? Действовала на автомате, как во время ночной смены.

Достала старую спортивную сумку — ту, с которой приехала в этот город пять лет назад. Сложила джинсы, футболки, тёплый свитер — тот, что вязала бабушка. Ничего из того, что он дарил. Потом зашла в ванную, вытащила из-под стопки полотенец все тесты — их было уже два. Завернула в бабушкин платок, спрятала на дно.

Ребёнок будет только моим. Он не узнает никогда.

Я нашла блокнот, вырвала листок. Ручка дрожала.

«Извини. Я полюбила другого. Не ищи. Нам нужно расстаться. Полина».

Пусть думает, что я такая же, как он. Пусть подавится.

Положила записку на кухонный стол, прижала чашкой — нашей, с трещиной, из которой мы вдвоём пили кофе по утрам. Обвела взглядом квартиру: наши фотографии на полке, его ноутбук на диване, его тапочки у двери. Закрыла дверь — не запирая.

Я вышла. За спиной осталась наша жизнь. Наше прошлое. И будущее, которому не суждено случиться.

Не в этой жизни.
Не с ним.