зелёный взгляд на ночной улице

11 глава

Дверь в участок распахнулась с тем самым, въевшимся в память скрипом, который всегда предвещал неприятности. Запах ударил в нос – едкая смесь пыли, хлорки и чего-то затхлого, несвежего, как будто воздух здесь давно не обновлялся. За столом, заваленным бумагами, капитан Рудов поднял на меня взгляд, отягощенный усталостью и раздражением. В его глазах читалось: «Опять ты, Косарев, и опять из-за него».

— Опять твой братишка, — голос Рудова был плоским, лишенным интонаций, словно он произносил это в сотый раз. Он швырнул на стол папку с характерным хлопком. — На этот раз устроил поножовщину у школы. Знаковое место выбрал.

Холодная волна прокатилась по спине. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Матвей... с ножом? Мысль была как удар под дых.

— Он с ножом? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутренне уже готовясь к худшему.

Рудов усмехнулся коротко и беззвучно, уголок рта дернулся вверх без тени веселья.
— Нет, слава богу, обошлось. Но одного парня так отделал, что тому понадобилось три шва. Клыками, что ли, работал? — Он ткнул пальцем в папку. — Там всё, свидетельства, объяснения. Идиота своего забирай.

Облегчение было мимолетным, тут же сменившись новой волной гнева и стыда. Три шва... у школы... Я резко развернулся, не в силах смотреть на эту папку, на этот стол, на усталое лицо капитана. Дверь в «аквариум» – комнату для задержанных, отгороженную грязным стеклом – я толкнул с такой силой, что она ударилась о стену.

Матвей сидел на скамье, согнувшись, обхватив голову руками так, будто пытался спрятаться или сдержать боль. Рубашка на нем была порвана у плеча, на скуле красовался свежий порез, уже запекшийся, а костяшки пальцев на руках, сжимавших голову, были в ссадинах и кровоподтеках. Вид жалкий и одновременно вызывающий ярость. До чего докатился?

— Встал, — бросил я сквозь зубы, голос прозвучал чужим, металлическим.

Он вздрогнул, как от удара током, и медленно поднял голову. В его глазах, запавших и воспаленных, плескалась смесь злости, вызова и... да, страха. Страха передо мной? Перед последствиями? Перед самим собой?

— Он сам начал.. — начал он хрипло, голос сорванный.

— Я сказал – встал! — рявкнул я, перекрывая его. Гнев клокотал внутри, горячий и неуправляемый.

Он подчинился, поднялся со скамьи, пошатываясь. Я схватил его за плечо выше локтя, крепко, чувствуя под пальцами кость и напряженные мышцы, и вытолкнул в коридор, не дав опомниться.

— Эй, Косарев, полегче! — донесся окрик Рудова из кабинета. — Он же не преступник пока!

Пока. Это слово висело в воздухе. Я уже доставал кошелек, пальцы нащупали пачку купюр. Все решали деньги. Всегда решали. Рудов знал это, я знал, Матвей скоро тоже поймет.

— Сколько штраф? — спросил я, поворачиваясь к капитану, который уже встал, опираясь ладонями о стол. Его лицо было напряжено.

— Ты что, думаешь, все решают деньги? — он произнес это с каким-то почти искренним возмущением. — Ему семнадцать, Косарев. Понимаешь? Семнадцать! Следующий раз – не штраф, не разборки. Следующий раз – уголовка. Колония. Понимаешь разницу?

Понимал. Очень хорошо понимал. Видел эти стены не с этой стороны. Но этого не будет. Не дам.
— Не будет следующего раза, — отрезал я, голос низкий, но твердый. Я швырнул на стол несколько хрустящих купюр – больше, чем требовалось, намеренно. Пусть знает цену. Пусть знает, что отмазка стоит дорого. Не глядя на Рудова и не выпуская Матвея из захвата, я вытолкал его через коридор на улицу. Холодный вечерний воздух обжег легкие после спертой участковской атмосферы.

Подойдя к машине, я резко дернул ручку задней двери, чтобы запихнуть Матвея внутрь. Но дверь не открылась. Чья-то рука с силой прижала ее сверху. Я поднял глаза, и кровь ударила в виски.

Передо мной стояла Саша. Дышала тяжело, как будто бежала. Глаза – два уголька, горели бешеным, почти невменяемым огнем. Волосы выбились из хвоста, растрепанные прядки прилипли ко лбу и щекам. Она смотрела на меня так, словно я был воплощением всего самого мерзкого на свете.
— Ты что творишь, Андрей?! — заявила она. Голос не просто громкий, он был пронзительным, режущим, как стекло. От него действительно заложило уши. Откуда она? Кто ей сказал?

Адреналин, и так зашкаливавший, превратился в яд. Она. Сейчас. Когда всё и так на пределе.
— Это должен спрашивать я, — сквозь стиснутые зубы процедил я. — Проваливай, Саша. Не лезь не в свое дело. — Я осторожно, но твердо взял ее за плечо, чтобы отодвинуть от машины, от Матвея. Ее тело под тонкой курткой было напряжено как струна.

Она не дрогнула. Вместо этого ее рука метнулась вперед и схватила Матвея за запястье.
— Матвей, пойдем, — сказала она уже более сдержанно, но с непререкаемой интонацией. Ее глаза не отрывались от моих. Она развернулась, явно намереваясь увести его с собой. Прочь от меня.

Этот жест, эта уверенность, что она имеет право, переполнили чашу. Она отнимает его. Сейчас. После всего.
— Он не идет! — мой голос грохнул, как выстрел, эхом отозвавшись в тихом переулке. — Ты не видишь, откуда я его только что забрал?! Из участка, Саша! Он там сидел! За решеткой!

— Андрей, — ее голос внезапно стал низким, опасным, полным презрения. — Ты себя вспомни. Вспомни, как ты сам здесь сидел. Когда вы с Владом были чуть ли не лучшие друзья, не разлей вода! Мы тебя доставали отсюда, помнишь? Не раз и не два! Ты делал вещи и похуже, чем школьная потасовка! И никто тебя вот так... как щенка, за шкирку не таскал!

— Не люблю тему про этого гитариста, и ты это знаешь! —заорал я, шагнув к ней так близко, что почувствовал ее дыхание. — Не смей говорить за Влада! Не смей трогать прошлое! Я учу Матвея не совершать моих ошибок. Что бы не стать таким придурком, как он!..
Саша смотрела на меня. В ее бешеных глазах на миг мелькнуло что-то еще – боль? Понимание? Но тут же ее лицо снова окаменело. Она резко развернулась, крепче сжала руку Матвея, который стоял, потупившись, дрожащий и потерянный.
— Пойдем, Матвей, — повторила она твердо и повела его прочь от машины, прочь от меня, в сторону освещенного подъезда ее дома.