Земля без пощады

Глава 5

Такая он жизнь на тропе… Только что был жив человек, радовался близкому приюту с дымком, костерком, где можно погреть руки. Бодро и радостно тянул сани, рассуждал о землях по ту сторону перевала. И вот лежит бородой кверху, мертвый.

Гусарову отчетливо вспомнились глаза Хвата, когда тот помогал рубить в лощине березу, укладывать сучья и чурбаки в сани. Серые глаза с тусклой искоркой, в которой свет маленького счастья, мол, как же повезло – быть ночью огню! и здорово, что засекли загубленные снежной толщей деревца, ведь, возьми полсотни шагов влево, прошли бы мимо! Теперь в глазах его, так и застывших на небритом, усеянном оспинами лице, серая поволока смерти. Жалко мужика, аж клин в груди. Что не говори, из всех пещерных, если не считать Ильи, Серега Хватов был самым понятным Гусарову. Недаром столько дней тянули вместе санную связку. Когда идешь плечом к плечу через злую вьюгу, увязая в снегу, то время течет иначе. Быстрее сближаешься с человеком или наоборот, скоро распознаешь в нем повадки, которые тебе не по нутру. Так вот, в этом мертвом теперь Сереге, все было ладно, в отличии от ближайших Нурсовых друганов. Хват – единственный из пещерных, кто осмеливался спорить с Русланом, единственный из них, для кого честь и толика справедливости стоили больше, чем расположение Нуриева. Нет теперь Хвата – Смерть уволокла так неожиданно, что даже невозмутимый Егор стоял, удивленно таращась на человека, скорчившегося в бледном фонарном свете.

Что потрясло Олега, так это предсмертные речи Хватова. Перед тем как сделать последний судорожный вздох, думал вовсе не о собственной, рвущейся из тела душе, а о людях, тех, кто шагал рядом с ним. Сейфу наказал надсадным голосом:

- Ты башмаки мои возьми! Возьми, возьми – рожу не вороти. Все ж мои получше твоих. Это просьба… Воля последняя, черт дери. Мобиле компас мой, деньжата, нож и «Сайгу». Набор дорожный тоже.

Затем красную каплю с губ слизнул, взгляд и речь к Гусарову:

- Если не побрезгуешь, что в крови, куртку мою возьми. Рюкзак с остальными потрохами так же тебе завещаю. Мало вместе походили, а только одно на уме: хороший ты человек. И Мобиле… - здесь он застонал и приподнялся на локте. – Ген, на память тебе…

Далее не договорил, голову назад запрокинул, и глаза стали как лед. Помер.

Что из всех самовольцев одному Генке Кофтуну уделил внимание, оно понятно – давние товарищи, вместе еще с путешествия к Енисею. И что почти все шмотки ходокам, это тоже без странностей – хоть сам Нурс, хоть любой из его приятелей упакованы на все случаи жизни. Им старенькое взять западло, а Сейфулин и Гусаров в силу нищеты тот же прострелянный, мокрый от крови свитер примут с благодарностью. Где благодарность, там и добрая память, чего Хват и желал напоследок.

Вот так, целиком человека узнаешь, только в его последнюю минуту. Лишь когда умирает, тогда с него лезет вся правда. Хватова правда оказалась доброй, аж больно от ее доброты.

Как Сергей умер, Нурс минуты три ходил от одного края пещеры к другому, психуя, гонял луч фонаря то вправо, то влево, приговаривая:

- Как же так?! Зимаки!.. Зимаки!.. Вот вам зимаки!

Потом замер и упер взгляд в Сейфулина:

- Ты, козел, во всем виноват! Со вчерашнего дня кормишь байками про зверье. Волки – слуги Смерти! Зимаки в пещере! Из-за тебя все на шугняках! Вот к чему привело! – он указал на мертвого Сергея.

- Вишь ли, Нурс, не надо на шугняки садиться. Только и всего, - отозвался Гусаров. – Если нервы не в порядке, то нечего вообще делать на тропе. Тропа не для психов. Асхат правильно говорил. Толковал о возможных проблемах. Тут слушать его или не слушать, у каждого своя голова и воля, а нервишки надо сдерживать.

Нурс зыркнул исподлобья на него, сунул в зубы сигарету и закурил.

- Еще раз, как было? – он повернулся к Басову, молчаливо стоявшему рядом с Полесовым на фоне светлого овала выхода из пещеры.

- Да как… Вот так. Сюда сунулись, темно, с фонарем хрен что видно. Зрение еще к темноте не привыкло, двинули вперед. Ведь шугняк же в натуре, не знаешь чего там через пару шагов. Иду, думаю, сейчас кто выскочит, успею стрельнуть или нет? Палец на спусковом сам сгибается. Хват в двух шагах, фонарем подсвечивает. А тут же поворот, - Леня отодвинул Мобилу и похлопал ладонью по шишковатому выступу камня. – Не знаю, Рус чего так вышло. Хват, дурило, фонарем как-то неправильно дернул и от выступа тень, будто какое-то существо на задних лапах. Мне чего делать было? Разбираться тень это или внатуре зимак? Я пальнул. Несколько пуль в стену и Хвата рикошетом скосило. Вот все…

- Дай фонарь, - Гусаров подошел к Нурсу.

Тот дал, и распорядился, чтобы Илья принес еще один из саней, брошенный под скалой.

Олег осветил дальний угол пещеры, старое кострище на полу, округлый закопченный свод. Подошел к выступу, о котором толковал Леня и направил голубой светодиодный луч на камень. Что Серегу скосило рикошетом, Гусарову не особо верилось. Точнее не верилось вовсе: не бывают такие рикошеты.

- Чего там глядишь? – подал голос из темноты Мобила.

Олег не ответил. Обследовав участок стены, нашел следы пуль: две светлых, продолговатых отметины, и подозвал Нурса.

- Сюда гляди, - Гусаров ковырнул ногтем нижнюю выбоину. - Если чего не понятно, объясняю: и эта, и эта пуля чиркнула по стене и ушла вверх. Видишь, куда направлена царапина? Градусов тридцать в гору. А если так, то над головой Хвата они просвистели.

- Чего?! – пробасил Леня из-за спины Кофтуна.

- Все того… - продолжил Олег. - Отметины на камне две, а ран в Сереге три. Это еще один аргумент. Отсюда получается, не рикошетом Сергея скосило, а прямым попаданием. И было так: Басок тень увидел и в непонятках да с пересеру дернул спусковой крючок. Три пули Хватову в спину, две в стену.

- Ты охренел, следопыт притрушенный?! – Басов оттолкнул Мобилу и шагнул к Гусарову.

Олег перевел луч фонаря на него. В голубоватом, мертвецком свете рожа самовольца казалась даже не возмущенной, а дикой. Веки набрякли, на скулах вздувались и опадали жевалки, лицо пошло красными пятнами. Кто же в смирении примет столь серьезные обвинения? Убийство, хоть непреднамеренное, во все времена слыло грехом. И трусость никогда не была в почете.