Земля пела свои песни

Часть II

Деревья всего лишь деревья, ничего в них особенного нет. Конечно, если каждый раз не обращать внимания на их корявые ветки, руки-крюки, которые так и норовят ухватиться за твой рукав в ночи.

Изобилуя листвой и сучьями, дорога через пригорок текла крайне шершаво и Варвара Петровна толком не разбирала ее под ногами. Взволнованная старушка на ходу молилась, пламенно обещая Богу, что если все обойдется, она и близко не сунется к Полине с советами, пока та сама ее не попросит. Не так давно их единственной проблемой был выбор университета, теперь же все споры с племянницей казались такими смешными, не стоящими внимания. Мелкими, по сравнению с их новой проблемкой.

Поход до пляжа ее измотал, отчего она прихрамывала с острым зонтом под мышкой, взятым с собой на случай самообороны или дождя. Что старая карга может защитить? Ничего, она может только завещать. Дождика сегодня не будет – очевидный для всех факт. Так на хера она взяла с собой зонт?

С такими мыслями Варвара Петровна подошла к незаметной калитке, притаившейся в двухметровых зарослях их забора. Перемахнула через порог, а дальше через сеть мягких слив, не выдержавших жару. Она плохо видела в темноте, но знала, что будет после: запах клумб, скамейка, ее страх за Полю, следы этих самых слив на туфлях, она позовет садовника.

- Степа, пойдем тюкнем! У бабушки разыгрались нервы, - обратилась она к смазанному мужскому силуэту, возникшему в черно-синих тонах гороховой грядки. – Так, коньяк есть, лимон на кухне. Да оставь ты горох в покое! Потому что коньяки горохом не закусывают. О, господи, село!

Ближе к рассвету и изрядно покачиваясь садовник Степан направился к себе по самому короткому коридору, ведущему через гостиную. Кое-как он довершил коридор, но оставил на каждой половице большой грязный подошвенный отпечаток - правый, неточный левый, правый, неточный левый… Сил замыть не было. Он устало стянул с себя одежду, забрался в постель и мгновенно провалился в сон. То, что его перепила баба, к тому же старая, он посчитал невосполнимым уроном для своей чести.

В спальне, расположенной выше над комнаткой садовника, Варвара Петровна Дворжецкая готовилась ко сну более тщательно. Стянула с себя блузу, вынула шпильки из волос, затем сделала себе увлажняющую маску из огурца и выходила в ней ровно пятнадцать минут. То, что она промаялась полдня с посадками, потом стала свидетелем сговора об убийстве человека, совершила пробежку до речки, где ей пришлось опасаться за жизнь и честь племянницы и под конец грубо накачалась спиртным с одним лишь лимоном в качестве закуски, старушка не считала достаточным основанием для жалости к себе и не собиралась нарушать обычных ритуалов отхода ко сну.

Однако два обстоятельства настолько вывели Варвару Петровну из равновесия, что, забравшись в постель и укрывшись любимым парчовым одеялом, заснуть она не смогла. Во-первых, Полина, отпустившая себя на волю, ставшая такой какой представляла себе в мечтах. Во-вторых, ее верный друг, который активно помогал племяннице в ее взрослении. Только нет никакой гарантии, что через день-два они с ее отцом друг друга не прикончат. Война – хорошее дело, но только не в стенах дома. Если Хромцов исполнит месть, племянница отречется от него быстрее, чем бегают олимпийцы. Ей конечно придется и за это поплатиться при заблокированных дверях какого-нибудь престижного автомобиля из коллекции Дмитрия Владимировича. Только чем? Полина и так уже «прыгнула через себя» там, на берегу подпав под силу чужого авторитета, как старшего по возрасту. И при любом раскладе дел – она полный банкрот. Отца любит, в Хромцова влюбилась – на двоих врагов одно сердце одинаково не выжмешь.

Бессонница владела старушкой, поэтому к тому времени как на балконе племянницы брякнул карниз и засветилось изнутри мягким светом, Варвара Петровна все еще не спала. И так уж вышло, что невольно возвела глаза к небу, беззвучно шепнув Всевышнему «Спасибо!» пока воротившаяся Полина шумела в душевой как на митинге. Вообще-то Варвара Петровна подслушивала и вмешивалась в чужие жизни все шестьдесят семь лет что жила на белом свете, что не мешало ей сурово осуждать женщин ума посредственного, которые занимались тем же самым. Недалекой она никогда себя не считала. Как впрочем, в данном случае не считала, что снова опустилась до подслушивания. Она просто слышала.

Как Полина хорошо вымылась и легла в постель. Закуталась. Согрелась. Раскрылась. Расплакалась. Варвара Петровна внимательно прислушивалась к каждому отчаянному всхлипу, мысленно взвешивая его на боль. Несмотря на муки, причиняемыми слезами племянницы, старушка лежала совершенно спокойно. Глаза ее были закрыты. Костлявые белые руки лежали по швам на простыне. Она не крутилась и не взбивала подушку, не вздыхала и не таращилась на луну в окне, как делал бы любой другой страдавший бессонницей на ее месте. Она лежала очень тихо, словно забылась сладким сном, подкрепленным французскими коллекционными коньяками. И если бы кто-нибудь заглянул к ней в комнату, у того человека не возникло бы сомнений что Варвара Петровна мирно спит. Однако это впечатление было обманчивым и нисколько не отражало энергичной работы ее мозгов, которые активно переваривали случившиеся события.

Там на пляже старушка видела, что Хромцов увлекся, что не обольщает девчонку просто из спортивного интереса. Положилась на его мимику, все осознала – просто, спокойно. Из камня выжали любовь – такое захочешь, не сыграешь.

И продолжала думать с Полины. Что толку гадать как они друг друга нашли? Племянница знает его с денек, а уже готова в нем раствориться. Объявить ему: мой дом там, где ты. Ничего удивительного, ее мать тоже когда-то влюбилась раз и навсегда – так ей казалось. Неудержимо стремилась к взаимности, готовая ради того одного принести в жертву все свои чувства. Затем Андрей узнал про это и все. И порвалась вся любовь в мелкие кусочки.

Зачем спрашивается ворошить прошлое после стольких лет, когда все давно шито-крыто?