Земля, я иду

Земля, я иду

Пролог: Провод

Пустыня Атакама в те годы была последним местом на Земле, где ночь ещё оставалась ночью — без электрического зарева городов, без светового шума, без этой вечной оранжевой дымки, что висит над человеческими муравейниками. Здесь, за тысячу километров от ближайшего поселения, тьма была абсолютной, древней, почти осязаемой — она ложилась на плечи тяжестью бархана, просачивалась в лёгкие вместе с разреженным воздухом, заставляла сердце биться медленнее, будто сама планета нашептывала: «Замедлись. Вслушайся. Запомни».

Я стоял на пороге жилого модуля, вцепившись пальцами в холодный металл косяка, и запрокинув голову так сильно, что заныли шейные позвонки. Надо мной простиралась бесконечность — не чёрная, нет, чёрным это полотно назвать было нельзя, потому что чёрный цвет подразумевает отсутствие, пустоту, ничто. А здесь пустоты не было. Здесь были миллиарды огней, рассыпанных по куполу ночи с такой щедростью, с какой ребёнок рассыпает сокровища, не понимая их истинной цены.

Я смотрел на звёзды и чувствовал, как внутри раскручивается тугая пружина — та самая, что гнала людей через океаны, через пустыни, через ледяные континенты. Та, что заставляла сжигать корабли за спиной, чтобы не было пути назад. Я никогда не умел назвать это чувство правильно — в детдоме нас не учили разбираться в тонких материях, там учили выживать, прятать лицо под маской равнодушия, не показывать слабость. Но здесь, посреди безмолвия, маска сползала самопроизвольно, и оставался только я — голый, беззащитный, смотрящий вверх с той же тоской, с какой, наверное, первый человек смотрел на лесной пожар, не понимая, что это огонь, но чувствуя: там что-то есть. Что-то большее.

— Проводку решил проверить? Или просто решил замёрзнуть насмерть, пока остальные спят?

Голос Лёни ворвался в мои мысли неожиданно, как всегда — он умел появляться бесшумно, несмотря на грузную фигуру и тяжёлую походку человека, отходившего от многолетнего сидения в конструкторском бюро. Лёня — Леонид Борисович, инженер первой категории, кандидат наук, а ныне просто «сосед по кубрику» — подошёл и встал рядом, тоже задрав голову.

— Смотрю, — ответил я коротко. С ним можно было коротко. Он понимал.

— Красотища, да? — Лёня полез в карман комбинезона, извлёк помятую пачку сигарет, хотя прекрасно знал, что курить в лагере запрещено категорически. — Знаешь, чем отличается человек, видевший звёзды в пустыне, от человека, видевшего их только в городе?

— Чем?

— Первый понимает, что он — пыль. — Лёня чиркнул зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от ветра. — В хорошем смысле пыль. Часть чего-то огромного. А второй думает, что звёзды — это просто украшение. Фонарики на потолке.

— Ты сейчас закуришь — и завтра будешь пылью в буквальном смысле, — заметил я, кивая на датчики дыма, смонтированные под крышей модуля.

— Плевать. — Лёня глубоко затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо, и мне показалось на мгновение, что дым смешался с Млечным Путём, стал его частью, потянулся к далёким солнцам. — Ты когда-нибудь задумывался, почему люди перестали мечтать?

— Не знаю. Работы много?

— Работы всегда много. — Лёня говорил тихо, но в этой тишине каждый звук разносился на километры. — Дело не в работе. Дело в том, что мечта стала доступной. Хочешь на море — купи билет. Хочешь в горы — арендуй домик. Хочешь в космос... ну, теперь тоже можно, как видишь. А раньше мечта была именно мечтой. Недостижимой. И в этом была её сила.

Я молчал. Мне нечего было возразить. Я вообще редко спорил с Лёней — он был старше, умнее, опытнее, и при этом умудрялся не давить этим знанием, не унижать, не ставить выше. Просто жил рядом, иногда говорил странные вещи и ждал, когда я сам дорасту до понимания.

— Ты на какую звезду смотришь? — спросил он вдруг.

— На яркую. Вон ту, голубоватую.

— Это Вега, — Лёня прищурился, хотя это было бесполезно — расстояние не разглядишь. — Вега, Альфа Лиры. Двадцать пять световых лет. Если бы мы сейчас могли полететь туда на самом быстром корабле, который у нас есть...

— То сколько?

— Летели бы сто пятьдесят тысяч лет.

Я присвистнул.

— А если на том, что они обещают? С новым двигателем?

— Если на том, что обещают... — Лёня докурил, раздавил окурок подошвой, спрятал в карман, чтобы не наследить. — То мы бы долетели. Мы бы долетели, но на Земле прошло бы... даже считать не хочу. Много.

— А ты бы полетел?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то странное — смесь усталости, понимания и той самой тоски по недостижимому, о которой только что говорил.

— Я уже старый, Тёма. Мне и здесь хорошо. А ты... ты молодой. Ты похож на человека, которому нечего терять.

Я усмехнулся. Как точно он угадал. Нечего терять — это про меня. В пять лет потерял родителей — или они потеряли меня, теперь уже не важно. В девятнадцать потерял иллюзию, что образование что-то даёт — вылетел из колледжа за драку, которую не начинал. Потом потерял работу, потом — надежду, потом — свободу. Потом нашёл её снова, но странным образом — в тюремной камере оказалось спокойнее, чем на воле.

А потом пришёл ОН. Вербовщик. Я даже имени его не запомнил. Высокий, сухой, в костюме, стоившем больше, чем весь наш барак. Он вошёл в камеру, даже не поморщившись от запаха — а запах там стоял, скажем честно, специфический, — и спросил ровным, лишённым эмоций голосом:

— Кто хочет работать?

Работа. Смешное слово для тех, кто уже забыл, что это такое. В тюрьме работа — это срок. Работа — это наказание. Но он имел в виду другое. Он имел в виду выход.

Из пятерых, сидевших в камере, согласились все. Даже Стас, которому оставалось полгода до освобождения — он потом говорил: «Лучше рискнуть, чем снова на зону». Я согласился первым.

Нас увезли ночью, без объяснений. Автозак, потом вертолёт, потом самолёт с заклеенными иллюминаторами. Когда разрешили открыть глаза, мы были в пустыне.