Землянка. Жена по наследству

Глава 1

Знаете, что хуже, чем одиночество? Одиночество в очереди к педиатру, когда твоя единственная радость весом в семь килограммов пачкает твою кофту сквозь протекший подгузник. Чувствуешь, как теплое пятно растекается по животу, но сил на то, чтобы расстроиться просто нет, и впереди — еще четырнадцать матерей с такими же горящими нездоровым энтузиазмом глазами.

Поликлиника пахнет кипятком, хлоркой и чужой бедой. Эта смесь въедается в одежду, в волосы, в уставший невыспавшийся мозг. Я сижу на жесткой пластиковой скамье, прижимая к груди малышку. Сейчас мое счастье спит, тонкая ниточка слюны тянется к моей кофте, уже измазанной детской кашей. У Алисы режутся зубы, у меня третья бессонная ночь подряд. Кажется, последние пара масяцев слилась в одни бесконечные сутки. По крайней мере, спроси меня, я бы не смогла наверняка отличить один день от другого.

В очереди напротив старушка с перевязанным горлом сочувственно вздыхает. Я ловлю её взгляд и машинально поправляю сбившийся слинг. Бесполезно. Кофта всё равно в пятнах, волосы собраны в «пучок отчаяния», под глазами синяки, которых не скроет никакой тональный крем. Впрочем, тонального крема у меня нет уже полгода. Как и нормального сна.

Раньше я работала в офисе, пила кофе с коллегами и думала, что усталость — это когда не выспалась после вечеринки. Теперь я знаю, что все это ерунда. Усталость приходит, когда кормишь грудью в половину четвертого ночи под стук клавиатуры, доделывая отчёт для первой работы, а в семь уже надо включать «вторую смену» и приступать к редактуре чужих дипломных. Усталость — это когда в холодильнике нет ничего, кроме забытой там неизвестно когда погремушки и пары уже проросших луковиц. А вот когда единственный мужчина, который тебя за последние месяцы обнял — это врач скорой, поставивший тебе укол диклофенака при защемлении спины - это уже не усталость, это отчаяние.

Я усмехаюсь дурацким мыслям и, щурясь, смотрю на табло электронной очереди. Наконец-то. Номер пятьсот двенадцать исчезает и заменяется заветным пятьсот тринадцатым. Наша очередь.

Отец моей малышки пропал так же внезапно, как и появился. Вспышка, безумная связь, та самая, о которой обычно пишут в книгах и поют в песнях. Но короткий яркий роман закончился быстро. Ни «прости», ни «я не готов», ни даже банального «это не моё». Мужчина, про которого я успела подумать, что нашла своего принца, исчез, будто его никогда и не было. Остался только номер в телефоне, который не отвечает, и ребенок под сердцем. Мать, узнав о моей беременности, сказала: «Сама дура, сама и расхлёбывай», — и повесила трубку. Отец написал в мессенджере: «Я тебя не такой растил». Подруги сначала пытались поддерживать, а потом устали слушать про колики и недосып. Теперь сообщения приходят только от оператора связи.

«Кабинет 418».

Встаю. Пластиковое кресло предательски скрипит. Алиса вздрагивает во сне, хмурит крошечные бровки — точь-в-точь как делал ее папа. На мгновение в груди что-то обрывается, но я привыкла. Боль никуда не делась, но я научилась не давать этим чувствам разрушать мне жизнь. Даю себе секунду, пока рука сама нажимает на ручку.

Дверь поддается неохотно, а может, это я стала настолько слабой. Я переступаю порог…

Свет. Жесткий, острый, такого не бывает от ламп в кабинетах поликлиники. Я зажмуриваюсь до искр в глазах и инстинктивно прижимаю к себе дочь. Хорошо, что ткань слинга плотная и прикрывает ей лицо… Я чувствую, как что-то незримое, но плотное обволакивает меня. Странное, жутковатое ощущение, меня словно приподнимает над полом, а потом ставит обратно.

Когда я открываю глаза, поликлиники нет.

Пол под ногами — прохладный, гладкий, цвета переливающейся стали. Потолок теряется где-то в полумраке, а по стенам бегут огни — янтарные, синие, пульсирующие в ритме, похожем на сердцебиение. Воздух пахнет озоном и… мятой? Всё вокруг чужое, металлическое, незнакомое.

Первым делом проверяю малышку - и облегченно вздыхаю. Она словно и не заметила случившегося. Но где мы?

Я поднимаю взгляд, чуть прищуриваясь с непривычки. И тут замечаю его.

Мужчина стоит в трёх метрах от меня и пристально наблюдает. Я невольно делаю шаг назад. Ладони становятся холодными и мокрыми от страха. Дело не в его взгляде, просто он — инопланетянин. И это не шутка, не галлюцинация от недосыпа: он огромный, под два метра ростом, кожа с легким стальным отливом, вертикальные зрачки в полумраке светятся алым, руки толщиной с мою талию. И форма мне не знакома, серебристо-черная, облегающая каждый мускул, с какими-то впадинами на предплечьях, где пульсируют те же янтарные огни.

Там, где нет брони под кожей проступают витиеватые линии, как неоновые татуировки, только живые, словно по венам инопланетянина бежит не кровь, а фосфорицирующая жидкость. Зеленовато-синие, они переливаются маслянистой изумрудной рябью при каждом его движении. Узоры складываются в немыслимые гексагональные петли, чем-то напоминающие арабские письмена, и кажется, если смотреть на них дольше трёх секунд, они начинают медленно вращаться.

Инопланетянин делает шаг ко мне. Бесшумный, хищный. Оружия у него не видно, но такому оно и не требуется. Я замираю, понимая, что убежать не смогу при всем желании.

— Землянка, — произносит он. Голос низкий, вибрирующий, с нечеловеческим обертоном. Он окидывает меня хмурым взглядом от подсохшего пятна на кофте до порванной балетки, слишком удобной, рука не поднялась выбросить, и едва замено морщится. — Ну, и жену себе братец нашел... какой позор.