Земная Беда для галактик.

Глава 1.

Глава 1.

Пенсия, утки и космическое похищение

В парке пахло хвоей, влажными досками моста и хлебом, который крошили для уток всеми поколениями пенсионеров со времени изобретения скамейки. Я шла в своём любимом пальто — том самом, в котором карман всегда тяжелеет на три карамельки, – и думала о великом: кот Вася дома один, значит, к восьми надо вернуться, иначе устроит концерт на две октавы и раздерёт кресло, как допросчиком протокол. Возраст — семьдесят два, колени — две капризные скрипки, голова — как всегда ясная, как утренний отчёт.

— Надежда Сергеевна! — окликнула меня соседка тоном, которым милиция раньше просила «пройти» в кабинет. — Вы хлеб-то свежий берите. А то утки… не едят черствый.

— Утки всё едят, если правильно подать, — ответила я, натренированно улыбаясь и мысленно записывая: «соседка снова перепутала уток с внучками».

Я бросала по крошке, наблюдала, как вода лоснится под уличным фонарём, и незаметно составляла привычные списки. Списки — это мой наркотик. Список языков, которые ещё не забыла. Список вещей, которые лежат в прихожей на случай «если вдруг»: фонарик, перчатки с прорезями для пальцев, старый складной нож и резинка для волос. Список голосов: от «меццо-сопрано убедительно» до «бабушка безобидная». Список манёвров: «подножка через трость», «головым вниз — плечом в солнечное», «наступить на носок — в локоть».

Раньше я писала другие списки — на бланках с водяными знаками и для людей, которые плохо спят. Сейчас я пишу в голове. Привычка — это орган.

— Земная самка. Возраст… пригодна? — негромко и очень чётко произнесли у меня за спиной на чистейшем русском языке. С тем акцентом, который бывает у компьютерных синтезаторов и у людей, которые никогда не дышали морозом.

Я не обернулась. Повернула голову на три градуса, как обучают в кабинетах с однонаправленным стеклом. Отражение в стекле остановки выдало троих. Рост — сто девяносто плюс, строение — сухожильное, уши — удивительно острые, как у мальчишки, который всю жизнь слушает чужие двери. Лица красивые, но какие-то… подтёртые, будто их рисовали по образцу. На ремнях — цилиндры-стяжки, на запястьях — металлические клипсы. Сзади блеснул мягкий свет — как от рентгена, только без предупреждения «не двигаться».

— Подтвердить. Фенотип редкий. Чистая. — сказал второй, щёлкнув чем-то на поясе.

— Молодые люди, — сказала я усталым голосом человека, у которого нет времени на чушь, — если это ограбление, у меня только «Корвалол», ключи и билет в библиотеку. Библиотека, правда, бесценна. И там вас быстро научат читать.

— Фиксировать объект, — сказал третий и подошёл ровно на ту дистанцию, на которой связывают пакеты у вас на кассе.

Трость у меня была не для красоты. Одно движение — и на его голеностоп лёг аккуратный, но убедительный удар. Он мотнул ногой — я уже перевела стопу и, помогая тростью, подхватила его за локоть и развернула, как штатив. Вторая рука потянулась к шее — я вбила большим пальцем под основу уха: «выключатель» у всех плюс-минус там же. Первый вскинул цилиндр — я ударила его тростью по пальцам и услышала честный звук — как падает металлический карандаш на гранит.

— Это не ограбление, — спокойно произнёс второй. — Это логистика.

— Логистика у вас — как у моего ЖЭКа, — ответила я. — Без бумажек, без совести и с дырками.

Я успела выбить у первого второй цилиндр и шагнуть на бок — как в школьной гимнастике, только без прыжков. И всё равно не успела. У третьего клипса на запястье вспыхнула мягким зелёным, и воздух рядом со мной стал вязким, как кисель из столовой в 1983-м. Ноги перестали слушаться, как ученики на последнем уроке. Я успела подумать: «Вот сейчас бы деда Кондратия, его ругательства и его армейский нож». И — провалилась в тёплый мрак, пахнущий мятой и стерильным инструментом.

---

Говорят, перед отключкой человек видит свет. Я услышала инструкции. «Снять одежду. Подать раствор. Биошунт — на семьдесят пять. Катализатор — ввести. Модификатор — минимальный… стоп. Повышаете! Ты что — с ума? Да она же рухнет!»

— Повышаем, — сказал чей-то уверенный голос, такой, как у людей, которые считают себя умнее всех. — Нам нужна премиальная. Вынашивание для высших — только на альфах. А эта — чистая. На ней всё сядет как надо.

— На ней всё сядет, — озлобленно повторил другой, — а на нас сядет патруль. Землян трогать нельзя.

— Мы их не трогаем, мы их — улучшаем, — улыбнулся первый голос.

В моё тело лилась тёплая река. Честная, расползающаяся по всем узлам — туда, где давило сердце, где ныли колени, где судьба собирала морщины в веера. Удивительно… не страшно. Как в хорошей больнице, где шепчут медсёстры и пахнет тем самым детским мылом, которое всегда прощает. Где-то глубоко внутри тихо отщёлкивались зажимы, которые я привычно держала годами: «не плакать», «не просить», «не стареть». Процесс был не из инстаграмов о вечной молодости — из военных отчётов: ясно, строго, по плану.

И вдруг — боль. Не снаружи — рёбрами вслух, а из глубины, где живут требования. Тело стало горячим. Во мне будто открыли тайную комнату, куда никто не заходил лет сорок. Тяжёлое, как гроза. Сильное, как ток. Я ощущала каждый волос на руках, каждый отсек лёгких, как квартиру, которую отремонтировали за ночь. Сердце перешло на маршевую — уверенную, чистую. И где-то сбоку — тихо зашуршало змеиное: не шипение, а привычка чувствовать тепло через стены.

— М-8 активировалась, — сказал кто-то испуганно. — Зрачки — вертикаль. Термочувствительность — плюс сорок процентов. Психо… психоактивация растёт!

— Отлично, — удовлетворённо сказал первый. — Альфа-класс. Цена — в три раза. Вот это логистика.

— А встречи с патрулём? Наги разорвут нас хвостами за эту Земную! — робко пискнул третий.

— Если поймают, — ответил «умный». — А мы ловчее. Тащите крио-манжету.

Я хотела им сказать, что хвастаться — плохая примета. Но вместо этого улыбнулась. Похоже, у меня появится шанс объяснить физически.