Зеркальце-Окошко

ВЯЩАЯ РВИНА

В глубинке северных равнин, окруженных с трех сторон непреодолимыми горами Эхо, Хор и Тишь, поодаль от темного, густого смешанного леса, за высоким земляным оврагом и рядом с извилистой животворящей речкой стояла ниже всей травы маленькая непримечательная деревня. Ту деревню называли Вящей Рвиной. Избы в его середине стояли красивые, украшенные деревянной резьбой, покрашенные яркими цветами, пахнущие ясной прелестью и пряностью, но чем дальше уходили улицы от Главного дома, тем кривее становились лачуги.

Разрастаться Вящая Рвина перестала: домов красивых не появлялось, лишь изредка кто красил стены и крыши и менял узоры на них, но других домов таких уже не появлялось, как и лачуг, чьи крыши стояли под опасными углами, опираясь лишь на хилые бесцветные стены, и чьи запахи не давали носу мирно дышать и наслаждаться природным даром.

Раньше храбрые мужи часто в лес ходили от ранней зари, когда роса еще не высыхала, и до позднего вечера, когда первый звериный рёв не слышен был, рубили в целом под дюжину густой ели, широкого и здорового дуба, беленькой в черные рваные полоски доброй березки, девственного и бронзового клёна и длинных, но тонких, как палок, сосен. Большая часть нарубленного уходила на строительство изб, заборов и загонов для содержания скота и другие нужные сооружения, а что-то уходило на заготовку дров для холодной зимы. Остаток специально складывали, оставляли под пошитым большим полотном до тех времен, когда бы это пригодилось.

Густой и широкий лес в какой-то из годов сильно исхудал, мужи за столько лет выкосили множество деревьев, чтобы деревня росла и цвела, ни в чем не нуждаясь. И тогда с первым кудахтаньем говорливого петуха мужи ушли с топорами и грубой силой в лес, но к обычному времени вечера, когда все уже затаскивали дрова через овраг в деревню, ни одного мужика, ушедшего в лес, не вернулось.

Всё ниже спускалось палящее солнце, всё грознее выли дикие звери, всё страшнее дул ветер свистящий, нагоняя острые капли дождя, которые всё сильнее били по крышам домов. И так всю ночь. Никто не спал, ведь никогда так деревня не боялась: мыши забились под землю под полом домов, коты встали с шерстью взъерошенной и ревели со страхом, собаки бегали, как за хвостом, на месте от забора до забора, вставали и выли, рычали и рвали, лаяли в сторону леса, дети скрутились в клубок, к матерям прижались своими телами, а матери горевали, хныкали, плакали, оттого и небеса всё сильнее вздыхали.

Настало утро, и непогоду как рукой сняло, как и не бывало ничего в эту ночь, только лужи остались. Прояснилось солнце, запели птицы, сначала тихо, а потом с вестью стали летать по деревне, от новости услышанной вылез петух, запрыгнул, помахав мокрыми перьями стряхнул с себя капли и завопил.

Что-то хлюпало, шагая по лужам. Кто-то шел по улице, переставляя медленно ноги, даже будто ковыляя. В дверь одной избы постучался скиталец. «Тук» и сразу снова «Тук». Недолгая тишина. И снова: «Тук» и сразу следующий «Тук». Внутри избы были двое юных детей и мать их. Дети заплакали. Сначала сын, а следом за ней чуть помладше дочь. Мать оставила их у печи и тихо, средь плача, к двери подошла. И снова те стуки в дверь издались. Шаркнула мать, испугавшись. Скиталец всё слышал. За дверью на порог падали капли с его промокшего тела. Глухо. Глухо падали. И страх тело матери сковал. «Что же делать? Как же быть? А вдруг мой муж? Или соседка? Спрошу…» — подумала мать. Она прижалась ухом к двери и горло ее голос сдавило:

— Кто там? Вячко?

— Лана! Пташечка моя! — заторопил голос, прижался скиталец к двери. — Открой, голубушка! Я продрог. Под непогоду я попал, Боги нас не уберегли, Лана! Выбежал я! Выбежал с леса и несли меня ноги к тебе!

Потянулась Лана дверь открыть — заревели дети сильнее. И Лана сама почувствовала что-то неладное.

— Свет мой! Пташечка! Открой! — повторял за дверью мужчина.

«Голос же Вячки. Почему я боюсь? Открою ему, продрог весь мой Любич. Недуг его схватит и потеряю его, как было сегодня. Не хочу я несчастья в семье» — сомневалась Лана, но сердце любило, тревожилось ночью, а тут стоит, дрожит любимый за дверью, руку протянуть и коснуться его хочется сильно. Нужно всего лишь дверь открыть.

Так и сделала Лана. И страх пропал. Увидела она не беса и не темную сущность, а суженого своего, всего мокрого и вправду от мороза дрожащего. Обняла его крепко, заплакала мать, рада снова стала она от такого подарка. Взяла его за руку и внутрь избы завела, и дети грустить перестали, будто устали и наконец уснули. Усадила к печи и греть начала. Расспрашивать не стала о ночи тяжелой, чуть позже хотела она об этом узнать.

Золотые кудри Ланы лежали на голых коленях Вячки. «Что же было за чувство обманное?» — волновалась перед сном Лана. — «Это мой Вячка, мой Сокол, мой Любич. Те же русые власы, тот же широконький нос, те же зеленые очи. Почему окутал тот страх? Разволновалась я ночью, вот и всё! Чудо случилось! А я благодарна!». А позже уснули они, как и дети.

Средь поля очутилась Лана, сзади стояла деревня, а впереди — лес. И лес был черней, чем обычно, странно, ведь солнце стояло в зените, но лес был в тени, во тьме. Обернулась Лана, а вместо деревни — лес. И густота близилась к ней. Будто что-то двигало лес или лес двигался сам к Лане, словно новые деревья вырастали из земли, их становилось всё больше и больше. И вдруг прекратилось.

Услышала Лана жужжание, будто трудящиеся пчелы искали пыльцу, но их нигде не было видно. Тогда Лана решила уйти от жужжания, но с каждым шагом оно становилось всё громче и злей. Убегала Лана, размахивая руками, и сама не заметила, как оказалось в лесу. Внутри чащи было светлей, чем казалось. Идя по лесу, Лана заметила еще больше света, словно что-то горело, искрилось, переливалось солнечным светом. Так она вышла на прогалину[1], где среди невысокой зеленой травы стояло дерево, у корней которого возрастали небольшие ступеньки, ведущие к дуплу. Дупло то было необычное, серое и белое, будто из серебра. Подошла Лана к дереву, а дупло украшено резьбой такой красивой, такой искусной и чарующей, что Лана поднялась по ступенькам, чтобы посмотреть поближе, рассматривать каждую деталь такого прекрасного изделия. Взгляд ее застыл на само серебряное дупло. В ней было её тусклое отражение, словно она смотрела в воду, но без волн. И чем дольше Лана смотрела в серебро, тем больше и четче она видела. И вот в дупле — она сама. Лана смотрит на себя. Смотрит с таким же удивленным взглядом на своё лицо, всё её: и волосы, и нос, и глаза. Но вдруг отражение пропало, и тьма накрыла прогалину, медленно и бережно, словно мать с любовью укутывает своего ребенка в одеяльце. Лана почувствовала жар, а после её тело оказалось в холодном поту, и она резко, тяжело дыша, проснулась.