Зеркальце-Окошко

ПЕСНОПЕНИЕ ГЛАСИ

Поле, только что цветущее в ярко-зеленых растениях, опылённых тружениками весны и лета, и шумное из-за безобидных побоищ детей, казалось, изменилось в нечто иное, лишенное всякой радости и ребячества. На плечи Смиляны взвалился труд, который она едва могла перенести. Груз давил на неё с каждой слезой, и девочка пригнулась, опустила голову к земле и ногам. Что-то острое кололо её сердце, растирало каждую ее частицу до полного изнеможения, а вскоре когти начали скрести и уши, заставляя Смиляну остаться в глухом одиночестве. Каждая мысль о лесе, сне и о... бабушке отдавалась гулом в висках, отчего Смиляна начала поспешно закрывать уши. Всё крутилось у неё в голове, и четкий образ перед ней не застывал.

Всё было похоже на бурное течение речки во время таяния снежного покрова, которую девочка с любопытством и страхом наблюдала каждую весну. Но самая бурно ревущая водопóлица[1] случилась прошлой весной.

Зима выдалась обильно пушистой и невероятно холодной. В первую же ночь, когда резко заледенел крой речки, замерзли насмерть двое детей во сне, поскольку потух в доме огонь, здоровый бык и две коровы, а может быть кто-то еще не спасся от беспощадного выдоха первого холода. И день за днем лишь холоднело. Потом начали прилетать крупные снежинки, стремительно скатываясь в новую, белую шерстяную простынь. Не успела опомниться Смиляна, как всё начало сверкать за окном, а дверь, заваленная с обратной стороны, с трудом открывалась. Лишь с теплой одеждой можно было находиться в домах, а на улицу приходилось одеваться еще плотнее, укутываться в одежду, да так густо, что потом казалось, что каждый в деревне ходил как старая курица со своей последней кладкой яиц.

К счастью, зима продержалась недолго. Минуло четыре десятка лун, когда солнце вернулось к своему любимому труду. Лишь в такие дни Смиляна благодарила светило за то, что оно так сильно греет. Однако девочка не понимала, почему вездесущее солнце не может справиться с холодом. Казалось, что чем яростнее лучи били в снег, тем ледянее становился воздух. В голове Смиляны мелькал образ уставшего солнца, словно он уже с трудом выносит свою работу, находясь в исхудании. А с приходом весны он возрождается с новой силой, даже яростней, чем прежде.

Как бы не была сильна благодарность девочки солнцу, каждую весну он и речка вступали в драку, часто не замечая, какие границы они могут перейти.

Речка, протекающая рядом с деревней, помогала мыть одежду, приносила воду для скота и жителей деревни, часто ловили рыбу в ней либо сетью, либо заточенной длинной палкой. Старожилки деревни называли речку Глась или Гласька, потому что, как объясняла бабушка Ясна, речка звонко текла прямо из леса и убегала обратно в гущу, словно напевая песеньку. А каждую весну к песнопению Гласи прибавлялся треск льда и грохот падения снега из леса с деревьев. Поэтому с теплом люди начинали стягиваться к речке, чтобы послушать песню и посмотреть, как Гласька уносит течением остатки убегающей зимы.

В эту весну все тоже сгустились перед речкой и смотрели, как она, напевая, разламывала лёд, собирала с берегов и из лесу снег, крутила их в себе, била друг об друга и уплывала в лес. Солнце по-своему помогало, подкидывая с берегов еще больше снега. Сначала медленно, а потом заметно ускорившись, Глась росла, впитывая в себя каждую снежинку. Всё больше она брала с берегов, всё больше она вырастала и всё быстрее она текла. Вскоре все разошлись, и лишь Смиляна с бабушкой Ясной остались вдвоём смотреть на песнопение Гласи. Тогда Смиляна, не сумев сдержать любопытство, спросила:

— Бабушка, а почему Гласька поёт? Может ей тяжело каждый раз брать на себя такую работу? Ломать и таскать, что осталось после зимы, вымывать нашу одежду, разводить в себе рыбку и течь?

— Внученька моя! Гласька поёт, потому что она сильная. Зимою её запирают, но она никогда не спит. Она ждет дня, когда сможет пробить навес и песней заявить, что каждый труд, каким бы тяжким тот не был, она может перенести. — Ответила бабушка, приобняв Смиляну.

— А солнце ей помогает?

— Конечно! Благодаря солнцу Глась выбирается из-подо льда и растет. Они вдвоём уносят зиму на столько дней, сколько могут сдержать.

— Правда?

— Конечно, деточка моя! — кивнула Ясна, приглаживая волосы Смиляны.

— Скорей бы Гласька унесла зиму... Хочу, чтобы ей было легче.

— Ей легче, когда мы здесь, стоим и слушаем её песнь, поддерживая усилия Гласьки...

После этого, постояв еще некоторое время, они вернулись в лачугу, оставив речку вымывать последний след зимы.

К следующему утру Глась была чистой, а с берегов её смыто всё. На том же месте виднелась придавленная, пока ещё темная и мокрая, длинная полоса травы. Звонкая Глась справилась и с такой суровой зимой.

Смиляна вышла в то утро наружу, вдохнула разогретый солнцем весенний воздух, а потом, стоя на берегу, наблюдала и слушала, как журчит речка, и думала о том, что хочет так же, как Гласька, справляться с трудностями, с таким же спокойствием и упорством, быть может даже с кем-то разделяя своё ремесло.

Воспоминания о Глаське быстро привели Смиляну в чувства. Вся боль ушла: больше никакого скрежета в груди, виски не ныли, а уши снова стали слушать без прежнего душащего гула. И первое, что услышала девочка, освободившись от переживаний, это было то самое песнопение Гласьки. Пусть речка и была далеко, но она словно поддерживала Смиляну, когда ласкала её уши своим звонким журчанием.