Зеркальце-Окошко

НОЧЬ

Слабо освещённая лунным светом ночь медленно накатывала сумеречную прохладу. Вдалеке, снаружи слышались приглушенные, недовольные, злые женские речи, прерывистый плач и хлипанье. Рвали, рубили волка. Убивали Серобока.

Веяло холодом даже дома. Только недавно жара жадно приставала к девочке, не оставляя её в покое даже в тени, а сейчас летний зной уступил ночному холоду.

“Зябко ли теперь Серобоку? Боязно до дрожи... А волчонок? Как же он без его приглядки? Ни матери, ни братьев, ни отца. Никого. Один он. Совсем один...”

Дыхание Смиляны сбивалось от мыслей, сами собой нависали под ресницами слёзы, а сердце то стихало, то бешено билось.

— Так что, золотце моё? — прикоснулась к продрогшему носу Смиляны бабушка Ясна и нежно ударила по нему.

— А? — отстранённо, приходя в себя, протянула девочка.

— О каких-таких снах рассказать хотела? Поведай бабушке. — Бабушка Ясна пригладила ей волосы, заботливо укладывая их за ухо.

Девочка продрожала. Стало резко холодно.

— Ой! Милая моя! Давай вставай, переоденься! Заболеешь же, деточка! Вся мокренькая!

Смиляна не отреагировала, продолжала лежать к ней спиной, начав ногтем указательного пальца ковырять перед собой стену:

— Плохая я внучка, бабушка...

— С чего это вдруг, моя милая? — удивилась бабушка Ясна.

— Дитё погубила, и ни одно...

Молчала бабушка, не понимая, о чём говорит внучка:

— Доченька, какой ты губитель.

— Казимир весь синий и серый из лесу вышел, бабушка! А если бы мы с Хотимиром не игрались, то ни его братик, ни Серобок не умерли бы! Если бы я не отвлекла Хотимира своим всем... — заплакала она.

Бабушка молчала, не перебивая и бережно приглаживая макушку Смиляны.

— Мне снился лес, бабушка... И я хотела туда пойти. Он звал меня, и ныне зовёт! Но мне так неспокойно...

— Зеркальце-окошко? — серьезно отрезала бабушка, резко перестав гладить голову Смиляны.

Девочка вытерла слёзы быстрым движением руки и, повернувшись к бабушке, увидела, как та переменилась в лице.

— Зеркальце-окошко? — повторила Смиляна.

На вопрос она не ответила, а переключилась на другое:

— Расскажи мне, милая, когда ты впервые увидела его во снах.

Бабушка не выглядела удивленной, а, наоборот, спокойной. Её карие глаза иногда сверкали от луны, руки свисали, а спина была прямая. Она встала, повернулась к окну, чуть подошла поближе и посмотрела на выглядывающую луну, которая косым полумесяцем освещала темный лес. Лицо Ясны озарилось серо-голубым светом, и она, словно, вдохнув ночные, свежие поры, задумалась и предалась воспоминаниям.

— Еще днём, когда ты мне снова рассказала про Лану и Вячко и про лес. После этого я вышла, в поле бегали дети, а я уснула.

— И что же снилось?

— Как стояла я посередине поля одна, впереди лес, а сзади деревня. Но деревня пропала, а деревья начали гнать меня в лес. Тогда я вышла к одинокому дереву с “серебряным блюдцем”.

— И что же ты увидела в “блюдце”? — заинтересовано спросила бабушка, не поворачиваясь и не отходя от окна.

— Не успела, разбудил меня Хотимир.

— Сыновья Умилы... — пробубнила как-то раздраженно, цокнув, Ясна.

Смиляна подняла вопросительно брови. Но бабушка не оборачивалась, лишь продолжала:

— Что-то еще снилось?

— Да, после дождя, когда мы с Хотимиром грелись у печи... — неловко проговорила девочка.

Бабушка никак не реагировала на это, даже не повернулась и не удивилась.

— ... Мы уснули, и мне приснился волк, Серобок, он смиренно отдал мне лыко, но потом...

— Лыком был Казимир, — прервала внучку бабушка. — А “блюдце”?

— Не видела, бабушка! Но... почему ты назвала его “Зеркальце-Окошко”?

Бабушка словно вернулась, задумчивость пропала с её лица. Повернувшись к Смиляне, она улыбнулась.

— Давай переоденемся! Вставай-вставай, золотце моё! Простудишься!

Ясна приблизилась к ней, протянула руки. Девочка, нехотя, встала, взяв бабушку за кисти. Её волновало теперь ещё больше вопросов, которые скрежетали изнутри, не давая покоя. Смиляна ненароком заглянула той в глаза, которые тотчас отвернулись.

Бабушка, улыбнувшись, отпустила внучку и ушла в другую комнату.

Смиляна, выпрямившись, посмотрела в окно. Смиренная ночь нависла над деревней, закутав поля и дома в серые и холодные кандалы. Уже не слышались крики и то, как беспощадно терзали звериную тушу. Редкий плач стих. Видимо, все разошлись.

— И что они будут делать с Казимиром и Серобоком? — невольно проговорила Смиляна вслух.

— Казимира, как и положено, у нас здесь, —вернулась Ясна с теплым покрывальцем и полотенцем. Теми самыми, которые валялись у потухшей печи. — Омоют, поплачут и сжигать будут. А волка в шкуры разделают. Держи, моя милая.