Зеркальная клетка Владыки Миражей

ГЛАВА 1. БРАКОВАННОЕ СТЕКЛО

Сознание вернулось рывком, будто кто-то сорвал плотную ткань с лица, и первым,
что я ощутила, был холод. Он просачивался сквозь тонкую кожу на коленях,
поднимался вверх по позвоночнику и оседал инеем на ребрах. Пол подо мной был
черным, как беззвездная ночь, и таким гладким, что в его глубине отражались
всполохи далеких, незнакомых мне созвездий. Обсидиан. Я знала этот камень.
Тяжелый, как грех, и острый, как осколок.
Мои запястья сжимали браслеты. Не металлические — нет, этот материал был
живым. Прохладный, идеально прозрачный горный хрусталь пульсировал в такт
моему сердцу, посылая в ладони волны покалывающей энергии. Цепи,
крепившиеся к браслетам, уходили куда-то вверх, к парящим в воздухе кольцам.
Я попыталась сделать вдох и тут же пожалела об этом. Воздух здесь пах иначе.
Никакой пыли, бензина или дождя. Только запах нагретого на солнце стекла,
ломкий и стерильный аромат, смешанный с чем-то пряным, напоминающим сухую
гвоздику.
— Такое чувство, что я попала на закрытый показ мод в аду, — пробормотала я
непослушными, пересохшими губами.
Вокруг меня колыхалось море ярких тканей. Лорды в одеждах из жидкого стекла
перетекали с места на место. Их наряды меняли цвет в зависимости от угла
обзора: бирюзовый сменялся ртутным серебром, малиновый переливался в
черный янтарь. Лица — бледные, неестественно красивые, с теми же
кристаллическими вкраплениями на скулах, что пульсировали в такт речи. Они
обсуждали меня. Меня! Как обсуждают на аукционе неудачный натюрморт.
— Слишком угловата, — донесся до меня шелестящий голос справа. — Для
витража нужна плавность линий. Если пустить свет через её скулы, будет
слишком резкая тень.
— Вы не понимаете красоту диссонанса, лорд Маливейн, — ответил ему
вибрирующий баритон. — Из неё выйдет прекрасная "Скорбь". Поставьте её в
профиль, поймайте луч заката — и её тень ляжет на алтарь идеальным крестом.
Я скосила глаза влево. Огромные окна собора — а мы находились явно в соборе
или тронном зале — были забраны витражами. Но эти картины жили. Я видела,
как в одном из окон женщина с распущенными волосами цвета платины
бесконечно падает в пропасть. В другом — мужчина с лицом святого корчится в
беззвучном крике, охваченный языками оранжево-алого пламени, которое никогда
не гаснет. Шедевры. Жестокие, безумные, но неоспоримые шедевры. Техника
исполнения была за гранью моего понимания. Свинцовые жилы здесь заменяли
нити из черного жемчуга, а стекло было не граненым — оно было переплавлено с
самой сутью боли. Как художник-витражист, я бы восхитилась, если бы не
осознавала, что мне уготовано место в одном из пустующих проемов.
Паника должна была скрутить внутренности в узел. Но разум художника работал
иначе. Мой мозг, привыкший раскладывать мир на спектральные цвета и толщину

стекольной кромки, сейчас судорожно искал выход, оценивая прочность
преломления света в углах зала.
Гул голосов стих внезапно. Будто кто-то выключил звук. Хрустальные цепи на
моих запястьях завибрировали, издав высокую, почти ультразвуковую ноту. Я
подняла голову.
Владыка Миражей вошел в зал не через дверь. Стена справа от меня пошла
рябью, словно поверхность потревоженной воды, и выпустила его из своих
глубин. Азариэль Спектра. Он был выше любого из присутствующих почти на
голову. Гибкое тело облегал идеально белый камзол из стеклоткани, которая не
гнулась, а струилась, перетекая по мышцам подобно ртути. Его кожа цвета
матового серебра поглощала свет, а на выступающих скулах и плечах росли
настоящие кристаллы — сейчас они светились мягким, пульсирующим пурпуром.
Вместо волос — тяжелые нити обсидиана, собранные в высокий воинский хвост,
что спадал до поясницы. Каждый его шаг сопровождался мелодичным
перезвоном, будто тысячи невидимых колокольчиков отбивали ритм его
сердцебиения.
Но самое страшное и прекрасное было в его глазах. Когда он приблизился к
возвышению, где я стояла на коленях, я увидела: у него не было зрачков. Только
бесконечно вращающиеся калейдоскопы. Вспышки янтаря, зелень малахита,
чернота бездны и ядовитая бирюза сменяли друг друга, складываясь в узоры,
которые невозможно запомнить. Он смотрел сквозь меня, и я физически ощутила,
как мои мысли пытаются покинуть черепную коробку, чтобы отразиться в его
безумных зеркалах.
Остановившись в метре, он протянул руку. Длинные пальцы, покрытые невесомой
стеклянной крошкой, холодно коснулись моего подбородка. Я почувствовала укол,
будто прикоснулась к острому краю разбитой колбы. Он заставил меня задрать
голову выше, подставляя горло свету.
— Сапфира из Нижних Пределов, — голос Владыки звучал, как звон чистейшего
хрусталя. Он не говорил — его слова впечатывались прямо в мозг, рождая там
легкое эхо. — Ты проникла в мою Сокровищницу Отражений. Ты украла Осколок
Изначальной Правды. Ты лгала моим стражам, притворяясь тенью. Твое тело
будет превращено в изящную статую из зеркального стекла. Твой разум
развоплотится, став кормом для миражей. Ты будешь вечно стоять в Зале
Тщеславия как напоминание о том, что от Владыки Отражений невозможно
скрыться.
Он сделал паузу. Калейдоскопы в его глазах замедлились, складываясь в подобие
вертикальных змеиных зрачков. Он ждал. Мольбы? Крика? Обморока?
Я облизала губы, которые, кажется, тоже начали стекленеть от холода. В голову,
как всегда некстати, полезли глупые, защитные мысли. Папа всегда говорил, что я
шучу, когда страшно. Мол, это защитная реакция психики. И сейчас, глядя в эти
вращающиеся бездны, я выпалила то, о чем подумала в первую секунду:
— Зеркальное стекло? Серьезно? С моей-то фигурой? У вас тут что, не знают, что
зеркала полнят?