Зеркальный коридор

Зеркальный коридор

Поучала старая Гудра, голос её всё ровен был, а глаза, давно выцветшие от слёз и лет прожитых, что прошли, лишив её сил, смотрели с тоскою, точно знала она, что не пойдут её слова на благо, приняты сердцем и душою не будут, посмеются над ними и молодость, и глупость, и наивная гордыня. Всё понимала старая Гудра, но понимание стынет, а всё же слова проводила через себя потоком-нитью, знала не даст ей Богиня мира, если струсит Гудра, да не скажет, в себе укроет то, что от матери своей узнала, а та от бабки своей – знание, впрочем, было забавой. А как распорядиться сказанным, не её, Гудры, дело. Долг её донести то, что знает, и сделать без отступа, смело, а остальное на плечи свои возложить – над богами смеяться, мол, сильнее я брата вашего буду!

Поучала старая Гудра.

И голос ровен был, и хоть речи были её скучны и спокойны, хоть не будили ничего, а кто знает, может в глазах её отжили уж смуты и войны – а иначе запечатались б на краю тонких детских душ, глядишь – вышли б в нужный час, всколыхнули мир иллюзий и стуж.

Знала Гудра: к старым да полубезумным уже не прислушаются, а всё ж поучала – болело сердце, оно хоть и старое, да осталось мало, а всё ж есть среди шрамов его живое мясо, болит – стучит покуда…

Твердила одно старая Гудра:

– Вы, дети, жизни ещё не ведали, не ведали долгого белого снега, и снега алого не знали, не знали истово чёрной земли и как весна творит человека. А потому слушайте крепко, да помнилось чтоб! Есть враг разный – одного видно, издалека идёт – во зло одет, речами сладкими веет, а от взгляда озноб, да такой, что душа немеет. Меч он прячет за спиной, а яд за плащом, не верьте речам его сладким, гоните, пока не заговорил ещё.

Слушают дети, тоскливо им. Знают они – враг – это тот, кто в земли отца и матери пришёл с мечом, кто скот угнал, кто дома пожёг, жён, сестёр, дочерей осквернил. Скучно и Гудре, но ведёт она издалека, торопиться ей некуда – смерть всё равно пришла за врата.

– Есть враг в природе, – продолжала Гудра, – гневится она, что не помним мы её. Матери ваши и отцы уж не помнят, а вам и вовсе чужа. По домам живём, от природы отклонясь, а было время, на земле голой жили. Вот и гонит природа, гневясь, посылает нам грозы да ветры, что прежде стыли…

Ещё скучнее детям. Знают они про земли и ветер. Да только радости им про землю холодную думать? Жить на ней? Хуже смерти. Домом жить лучше, справней. Торговством поднималось их племя, и не племя уж боле, а город других славней! Да на переходе дорог! Всякий за ночлег поклонится да воздаст монетой, всякий товаром отсыплет и из их мастерских прихватит на торг, даст только бог! А там, если уйдёт с рассветом, то пусть сам себя виноватит.

Но Гудра к иному всё ведёт:

– Есть враг, что страшнее врага земного, что страшнее врага природного, из тьмы самой идёт, да восходит из древних времён. Не справиться с ним, не поймать, не зверем прикинется он, не ласкою лживой пройдёт, а в самую душу змеёй заползёт, да душу ты выест, словно и не бывало её!

Страшно было бы детям, а где страх, там и интерес бы ожил, расцвёл буйным цветом! Но ровен голос старой Гудры, отжила она своё, отцвела, и яркости в голосе совсем не осталось. Не знала она напевных поэтов, а ныне и вовсе усталость…

Скучно детям, непонятно! А Гудра всё не уймёт:

– Бойтесь зеркал, и тех, кто в них, себя не помня, живёт!

– Отражения, что ли? – хохочут дети, невдомёк им, что отражение – призрак миров, и смеяться нельзя – навлечёшь голос смерти.

Гудра качает головой, возражает, но ничто её речи, слишком они уж спокойны, да очень уж непонятны, тусклы, как сама уходящая жизнь:

– Не смотрите в зеркало в тёмный час, не искушайте зеркального коридора…Он всегда ожидает.

Но что её речи? Смех один да и только! Что знает старая Гудра о жизни, что знает про нас? Сама когда в зеркало глядела? Когда молодой была и мечтаньем горлеа? Тают речи старой Гудры, да сама она тает – добрая старуха, да смешная уж очень…

Видите ли – в зеркало не смей смотреться к ночи!

***

– Не глядите, девы, в зеркало в час ночной, когда в небе луна улыбается, так прячьте и взгляд от зеркала, недоброе там оживает, коридор сквозной, вроде бы незаметный, а глянешь – провалишься! – так поучала старая Гудра и слышится будто бы голос её, давно уж угасший, в эту странную ночь.

Но Асне не трусиха какая-нибудь, и не была покуда, от основателей города ведёт свой род, и никакое поверье из детства не спугнёт её прочь! Знает Асне – открыла ей Марна-подружка, как суженого своего узреть наперёд прихода его!

– В тёмную ночь, как полнолунье придёт, ты три свечи зажги у зеркала, да к нему лицом садись, расчёсывай волосы, и косы совсем распусти, и следи, как проявится образ, не говори ему ничего!

– А ты так делала? – дрожал голос Асне от предчувствия злого, но... Заходится сердце её давно уже по давнему другу, да робеет – а вдруг с его стороны бесчувствие дружбы одной? Спросить неловко, а молчать – терпеть муку! горда Асне, а тут верный способ – и что важно – простой!

– А то! Верное дело, потому и говорю, – Марна-вьюнок. Характер подобен огню. С малых лет всё в делах перенять пытается, всё под ногами семейных дел крутится, поглядывает, посматривает, спешит, – нет ей места спокойного, вечно дело нужно, да интересное, а не какое-то там, где можно сидеть в тиши.

Страшно Асне и любопытно всё же. руки дрожат, и сердце заходится дрожью.

– Только никого с собою не зови, – поучала Марна, и Асне усомниться не посмела. Знает подруга о чём говорит, не верит ей странно – зачем лгать ей? Какое дело?

Но то днём было, почти пять дней назад, а ныне пришла луна в нужный дом, и страшно стало. Перекрывает любопытство! Нужно ли искать отражения взгляд? не выбрать ли сон?

И голос старой Гудры, о, как некстати! Давно уж нет старухи, а тут вылезло, словно ждали:

– Не глядите, девы, в зеркало в злобы час.

И странною тоскою катит-катит, и странно свечи задрожали, как будто бы остерегают: