Зеркало Маэстро

Глава 1

«Ничто, кроме души, недостойно восхищения, а для великой души всё меньше неё».
— Луций Анней Сенека

Зал федерального суда пах старым паркетом, дешёвой мастикой и застарелым человеческим страхом, который въелся в эти стены за десятилетия. Сегодня мой первый день стажировки. Если бы не плотная папка под мышкой, диплом юриста и магистратура по психологии за плечами, я бы решила, что меня ведут на плаху.

Меня вызвал сам Адмир Рустамович. Человек, которого шёпотом называли богом и палачом в одном лице. О нём ходили пугающие легенды: старая боснийская кровь, абсолютная неподкупность, тяжёлая, каменная религиозность и семья, чей фасад казался вылитым из монолитного мрамора. Говорили, он видит гниль в человеке ещё до того, как тот успеет открыть рот. Адмир был живым законом. Если процесс шёл не по его сценарию, он плевать хотел на регламент — ломал ход заседания на глазах у онемевших присяжных, и никто не смел пикнуть.

Давуд говорил об отце с глухой, почти животной гордостью. Я до сих пор помню его горячие пальцы, сжимавшие моё плечо в темноте машины, и этот хриплый шёпот: «Если отец поймёт, что ты играешь не по правилам, он раздавит тебя и не заметит. Для него нет жалости, есть только порядок».

И теперь этот монументальный старик — мой потенциальный свёкор. Худшее место для старта карьеры придумать было сложно. Если Адмир Рустамович узнает, что я сплю с его сыном, от моей юридической лицензии не останется даже пепла. Для него это будет плевком в лицо его идеальной династии.

— Пока ведешь это дело, молчи, — Давуд буквально вдалбливал мне это в голову перед моим уходом. — Ни единого слова о нас. Никаких намёков.

Я стояла перед огромной, массивной дверью судейского кабинета. Ручка из потемневшей латуни казалась ледяной, пальцы почти онемели. Я сделала короткий, рваный выдох: «Соберись, Катя. Ты психолог. Ты знаешь, как защищаться. Главное — молчать о Давуде».

Я постучала. Еле слышно, будто не в дерево председателя била, а скребла ногтями по глухому полотну. В ответ — тишина. Звенящая, давящая. Собрав остатки воли, я ударила по дубу снова, уже настойчиво.

Дверь рванули изнутри так резко, что я отшатнулась.

Надо мной сразу нависла плотная тень. Мужчина. Ему было за пятьдесят, но в сухой, высокой фигуре не просматривалось ни грамма дряхлости — безупречная, почти военная осанка. Из-под небрежно наброшенного на плечи пальто виднелся идеально посаженный тёмно-серый костюм и белоснежный воротник рубашки, облегающий крепкую шею.

Но его лицо заставило меня замереть. Вытянутое, худощавое, с резко очерченными скулами и тонкими, жесткими губами. Короткая аккуратная стрижка отливала благородной стальной проседью. На меня смотрели глубоко посаженные карие глаза. Их пронзительный взгляд давил физически: в нём мимолётное, светское обаяние мгновенно сменялось тяжёлым, расчетливым хладнокровием.

Он всего лишь открыл дверь, но даже это мимолётное движение, мимика и выверенный, почти театральный жест были подчёркнуто неторопливыми. Вся его фигура транслировала опасную породу пятидесятилетнего патриарха, запертого в рамках закона.

«Он точно босниец?» — пронеслось в голове.

В его облике не было ничего балканского, привычно-тяжелого. Адмир Рустамович казался изваянием, сошедшим с античного пьедестала — безупречным, пугающе красивым, словно ожившее искусство.

Я растерялась окончательно. Все заготовленные психологические щиты с тихим звоном посыпались на этот старый паркет.

— Я… Катя, — выдохнула я, мысленно проклиная себя за этот жалкий, дрогнувший голос.

Мужчина медленно приподнял одну бровь. Пальцы в дорогой кожаной перчатке по-прежнему удерживали край двери. Он не сдвинулся ни на сантиметр, загораживая проход и сканируя меня сверху вниз. Этот взгляд не был масляным или оценивающим — он препарировал медленно и безжалостно. Мне стало настолько неловко, словно я оказалась на осмотре у гинеколога. Этот человек вытаскивал наружу всё: мой страх, мою ложь и судорожную попытку удержать лицо.

— И? — бросил он.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Глаза оставались каменными.

Я заставила себя сделать глубокий вдох, выпрямила спину и повторила тоном ниже, стараясь вернуть голосу плотность:

— Екатерина Алексеевна. Стажёр.

— Зайдите в кабинет и подождите.

Он продолжал стоять на пороге, глядя на меня в упор. До меня не сразу, но дошло: он одет в пальто, потому что собирался уходить. Я поспешно отступила в сторону, освобождая ему дорогу, но внутрь кабинета пока не пошла — осталась в коридоре, пропуская его вперёд. Адмир Рустамович едва заметно дернул уголком губ, продемонстрировав мимолётное, почти царское раздражение моей глупостью, и молча направился к выходу из крыла.

Я зашла в кабинет и затворила за собой дверь.

Здесь не было ничего общего с типичными рабочими пространствами. Никакого пластика, офисного ковролина или канцелярской серости. Под ногами глухо поскрипывал паркет, а окна закрывали тяжёлые бархатные шторы цвета бордо, начисто отсекавшие дневной свет.

Посередине высился массивный стол из тёмного цельного дерева. На лакированной поверхности царил стерильный порядок. Никаких хаотичных стопок, засаленных папок или разбросанных скрепок — только одно текущее дело в переплёте из дорогой кожи. Рядом с ним лежали орудия его личного правосудия: перьевая ручка Montblanc с золотым пером и тяжелый судейский молоток из редкой тёмной породы. Чуть позади стояло высокое кожаное кресло «честерфилд» с каретной стяжкой. Сидя в нём, Адмир смотрел на любого входящего слегка сверху вниз.