Жар твоей ненависти

Глава 1. Яна. Волчьи глаза

Три пули — вот что осталось от моей прошлой жизни.

Три пули в спину отца, когда он выходил из ресторана. Конкуренты, которых он считал союзниками, предали его в один момент. В тот же вечер к нашему дому подъехали люди, которые не собирались оставлять свидетелей. Мать схватила меня, сумку с наличкой — и мы исчезли.

Поезда, перекладные, чужие машины. Единственное убежище, которое никто не знал — квартира бабушки в провинциальной дыре, где мать выросла и откуда сбежала двадцать лет назад, поклявшись никогда не возвращаться.

И вот я здесь.

Запах пыли и старой побелки. Тесная комната с выцветшими обоями в цветочек. Скрипучие половицы, которые пели на все лады, стоило сделать шаг. Узкая кровать, шкаф с облезшим лаком, окно, выходящее на серую стену соседнего дома.

Дома.

Смешно называть это место домом.

Ещё три недели назад у меня была огромная комната с панорамными окнами, гардеробная, забитая шмотками, и личный водитель за рулём чёрного внедорожника. А теперь — дыра, в которой даже дышать тяжело.

— Ничего, — прошептала я, глядя в мутное зеркало. — Ты и не из такого дерьма выбиралась.

Я достала из сумки форму. В этом колледже не было строгого дресс-кода — повезло. Натянула короткую юбку в бежево-серую клетку, которая едва прикрывала середину бедра. Потом топ — белый, с глубоким вырезом, подчёркивающий всё, что у меня было. А было у меня немало. Твёрдая тройка, высокая грудь, которая и без лифчика сидела идеально. Ткань мягко облегала изгибы, вырез открывал ровно столько, чтобы заставить мужчин споткнуться на ровном месте.

Баланс. Я умела балансировать.

Копна тёмных волос рассыпалась по плечам. Острые скулы, пухлые губы, глаза, в которых всё ещё горел огонь.

Отец говорил: «У тебя мои глаза, Яна. Глаза волка. Никогда не прячь их».

Я не прятала.

Колледж встретил меня гулом. Старое здание из красного кирпича, вытоптанный двор, ржавые ворота. Чужая стая мгновенно почуяла чужака.

Парни оборачивались. Скользили глазами по ногам, по вырезу топа, по тому, как юбка качалась при каждом шаге. Их внимание было горячим, липким, жадным. Девушки смотрели иначе — с ядовитой ненавистью. Я была новенькой. Я была красивой. Я была одета так, что их парни забывали дышать.

Гремучая смесь.

Первые два урока я отсидела в вакууме. Никто не заговорил, никто не подсел. Я была слишком заметной мишенью, к которой пока не знали, как подступиться.

На третьем уроке — физкультура.

Нас вывели на улицу, к старому футбольному полю за колледжем. Трава вытоптана, разметка едва видна, вдоль поля — высокий металлический забор из ржавых прутьев. Я встала в стороне, скрестив руки под грудью — этот жест всегда работал безотказно. Солнце играло на волосах, ветер трогал край клетчатой юбки. Я знала, как выгляжу. И мне было плевать.

А потом я его увидела.

Он шёл через поле. Не спеша. Вразвалочку.

Белая футболка обтягивала плечи и грудь так плотно, что ткань, казалось, вот-вот треснет. Руки — от запястий до плеч, и выше, под ворот — забиты чёрными узорами. Буквы, символы, хищные линии на смуглой коже. Спортивные штаны сидели низко на бёдрах. Шаг — ленивый, хозяйский.

За ним тащились четверо. Его свита.

А он был королём. Это читалось сразу: в том, как парни держались на полшага позади, как девушки на скамейке замолчали и выпрямили спины, как физрук отвёл взгляд и сделал вид, что занят.

Король местного муравейника.

Я скользнула по нему взглядом — лицо, плечи, татуировки — и отвернулась. Пусть не думает, что я впечатлилась.

Но он уже заметил.

Я почувствовала это спиной. Как чувствуют приближение грозы — воздух стал плотным, горьким, электрическим. Он пересёк поле по диагонали. Прямо ко мне. Свита остановилась в паре метров, отрезая пути к отступлению.

Он подошёл вплотную. Его взгляд прошёлся по лицу, опустился ниже — на вырез топа, на грудь. Задержался. Медленно, жадно. Потом ещё ниже — на талию, на бёдра, на голые ноги. Его ноздри дрогнули. Кадык дёрнулся. Он не просто смотрел. Он раздевал.

— Новенькая, — сказал он.

Голос низкий, с ленцой. Такой голос бывает у людей, которым никогда не приходилось напрягаться, чтобы быть услышанными.

— Допустим, — ответила я ровно.

Его бровь дёрнулась. Не привык.

— У нас тут традиция, — он растянул губы в ухмылке. За его спиной послышались смешки. — Все новенькие проходят проверку. Презентуют себя. Показывают, что умеют. Танцы, стихи. Или что посмешнее.

Его взгляд снова упал на мой вырез. Нагло. Открыто.

— И что, многие соглашаются?

— Все, — он наклонил голову. — Потому что иначе здесь не выживают.

— Угроза? — я усмехнулась. — Оригинально.

Он шагнул ближе. Теперь между нами было сантиметров пять. Я чувствовала запах: гель для душа, мята, разогретая солнцем кожа. И что-то ещё — мужское, звериное, от чего низ живота предательски сжался.

— Не угроза, — сказал он тихо. — Факт.

Я сделала шаг вперёд. Сама. Теперь моя грудь почти касалась его. Рискованно. Глупо. Но я никогда не отступала.

— Слушай внимательно, — произнесла я спокойно, почти лениво. — Ты, может, и король этой помойки. Но я здесь не для того, чтобы развлекать твоих шавок. Если тебе нужны танцы — иди в стрип-клуб. Если стихи — в библиотеку. А я — мимо.

Тишина.

Смешки за его спиной оборвались. Кто-то присвистнул. Я видела, как дёрнулся его кадык, как расширились зрачки, как желваки заиграли на скулах.

Он не ожидал.

Привык, что перед ним стелются. А эта новенькая только что при всех назвала его королём помойки.

Он схватился за прутья забора за моей спиной — резко, зло. Металл лязгнул. Я оказалась заперта в клетке из его рук. Его лицо нависло надо мной. Татуировки перекатывались на напряжённых мышцах. От него исходил жар — телесный, злой, голодный.

— Ты не поняла, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Дыхание обожгло шею. — Здесь я решаю, кто что делает. Ты — никто. Без папочкиных денег, без охраны. Только я.