Жаркие ночи Рима

Глава 4

Что может быть приятнее управления своими деньгами?

Только одно

Управление людьми, которые зарабатывают для тебя эти деньги...

И да, я не какой-то ненормальный псих-садист, получающий удовольствие от унижения других.

Нет.

Просто я расплачиваюсь с долгами...

С детства мной управляли...

Свою жизнь до детдома я помню смутно.

Как и родителей, лица которых стерлись из моей памяти...

Зато до сих пор я отлично помню лица воспитателей, которые пытались сделать из меня куклу из плоти и крови, полностью подчиняющуюся их указаниям. Вдобавок сверстники, такие же детдомовские, как и я, собирались толпой и, подловив исподтишка, избивали меня до кровавых соплей... А нередко и до потери сознания.

Я от природы был крупнее любого из них, но боялся драться. Потому, что подспудно в моей голове жила мысль: «если стану сопротивляться, будет только хуже, изобьют еще сильнее». Не знаю, кто подселил ее в мою черепушку. Смутные воспоминания подсказывали, что, возможно, эта психологическая установка была единственным наследством, оставшимся мне от матери, пытавшейся таким образом защитить меня от отца алкоголика, в подпитии любящего поколотить всех, кто подвернется под руку.

Правда, такая жизненная позиция оказалось неважной защитой. В результате мать не смогла защитить ни меня, ни себя. Отец убил ее в пьяном угаре, а после, протрезвев и осознав содеянное, покончил с собой. Я же оказался в детдоме с вколоченным в голову жизненным принципом «не сопротивляйся, иначе будет только хуже».

А воспитатели и ровесники этим пользовались, измываясь над крупным и безответным парнем, при первой возможности пытающимся заедать стресс любой пищей, которая попадалась под руку... В детдоме хлеба было в избытке, как и возможностей его украсть из столовой, потому я довольно быстро набрал вес – что, естественно, послужило еще одним поводом для насмешек и издевательств...

Однажды я подобрал во дворе детдома котенка. Маленького, милого, недавно родившегося – у него только глазки открылись. Два дня подкармливал его тайком, пряча от всех.

А на третий его нашла воспитательница – и демонстративно выбросила на улицу.

Под ноги троим моим самым ярым обидчикам.

Не знаю, случайно она это сделала, или нарочно, но я хорошо помню улыбку самого здорового из той троицы, который медленно поднял ногу – и ударил...

Один раз.

А потом отошел, чтобы двое других превратили в кровавую кашу то, что осталось от котенка...

Воспитательница же лишь сморщила носик, отвернулась, и ушла.

А я остался стоять, глядя, как эти трое приближаются ко мне, оставляя ботинками кровавые следы на асфальте...

Правда, в тот день они меня не били.

Может что в глазах увидели...

Остановились в двух шагах от меня, переглянулись...

- Ладно, на сегодня хватит с него, - сказал главный. – Пошли, пацаны, есть дела повеселее.

Они ушли.

А я стоял на крыльце детдома - и пришел в себя лишь от холода, потому, что наступил вечер.

Помню, я удивился тогда: надо же, не заметил, как время пролетело.

А потом удивился вторично.

Потому, что той подленькой мысли «а вдруг будет хуже?» в моей голове больше не было.

Вместо нее появилось осознание, что хуже уже не будет. Что в моей жизни поставлена кровавая точка, пятном расплывшаяся на асфальте - а дальше будет лишь пустота.

И ненависть к людям.

Не тем троим, убившим во мне все человеческие чувства.

Нет.

Ко всем людям вообще на этой планете.

Потому, что я теперь точно знал: в каждом из них живет воспитательница, готовая отнять у меня самое ценное, и трое ублюдков, которые при первой же возможности растопчут всё, что мне дорого...

И тогда я просто подобрал с земли камень.

Небольшой, с острыми краями, величиной примерно с половину моего кулака. Подобрал и положил в карман. А когда в следующий раз на меня набросились толпой, я достал тот камень, сжал его пальцами изо всех сил – и начал бить...

Потом мне рассказывали, что я рычал, словно зверь, из моего рта шла пена, глаза налились кровью...

Я этого не помню.

Зато меня хорошо запомнили те, кто напал на меня тогда. Все, кроме вожака той тройки, которому я проломил камнем висок. Говорили, что он выжил, но превратился в растение, сидящее в инвалидном кресле и смотрящее в одну точку. Думаю, если б у него был выбор, он предпочел бы умереть.

Но выбора я ему не дал...

Шума тогда было много. Но детдом есть детдом, и к его воспитанникам правоохранительные органы всегда более снисходительны, чем к тем, у кого всё благополучно. Рубцы на лицах тех, кто пытался побить меня в тот раз, зажили, как и сломанные пальцы, а на место выбитых зубов врачи поставили коронки за счет государства. Меня же помурыжили-помурыжили, да и отстали, признав вменяемым и попросив больше не калечить людей.

Я дал обещание, которое потом нарушал неоднократно. Но не считаю, что поступал плохо. Лгать тем, кого ненавидишь, это не преступление, а элемент необходимой самообороны.

Которую я освоил в совершенстве.

Теперь я дрался и по поводу, и без повода, став серьезной головной болью для своих сверстников, воспитателей детдома, и местных правоохранителей. А еще я перестал жрать хлеб как не в себя и начал качаться – благо на заднем дворе детдома был довольно неплохой уличный спорткомплекс. Жир сошел быстро, уступив место мышцам – в юности это вполне возможно сделать за короткий срок, было бы желание.

А оно у меня было!

...Так прошло несколько лет.

Естественно, теперь меня - высокого, широкоплечего, с вечно разбитыми кулаками и концентрированной ненавистью в глазах - опасались и детдомовские, и воспитатели. Думаю, все они вздохнули свободно, когда я, наконец, вышел на волю, получив от государства маленькую квартирку на окраине города...