Жаркие объятья леса

Пролог

Поезд мерно постукивал колёсами по рельсам, за окном проплывали серые поля и голые берёзы. Я сидела у окна в старом вагоне электрички, прижавшись лбом к холодному стеклу, и тихо плакала. Слёзы текли сами собой, я даже не вытирала их.

Меня зовут Аделина. Двадцать шесть лет. Преподаватель рисунка и композиции в небольшой художественной школе на окраине города. Все говорят, что у меня «лёгкая рука» и хороший вкус, но начальство регулярно вызывает меня в кабинет и ругает за то, что вместо отчётов, планов и методичек я рисую «всякую ерунду». Последний раз директор прямо сказала: «Высоцкая, если вы и дальше будете вместо работы устраивать самодеятельность, мы будем вынуждены с вами расстаться».

Я промолчала. Что я могла ответить? Что мне просто тошно жить без этой самодеятельности? И что я могу поделать, если детям кубы с конусами осточертели не меньше, чем мне?

А теперь я еду в деревню к бабушке. Точнее… к тому, что после нее осталось. Бабушка умерла две недели назад. Тихо, во сне. Мне позвонила соседка и сказала, что нужно приехать, разобрать вещи, решить что-то с домом. Я взяла отпуск за свой счёт и села в первый же поезд.

В сумке лежит старый альбом с набросками. На последней странице — портрет Максима Орлова. Моего коллеги, преподавателя скульптуры. Высокий, немного растрёпанный, с тёплыми карими глазами и оттенком суровости на лице — в общем, достойный пример мужской силы. Он сам был как каменное изваяние, как тот Аполлон в музее. Я влюбилась в него почти сразу, как только пришла работать в школу полтора года назад. Он всегда был со мной мил, иногда приносил кофе, шутил, что мои рисунки «слишком красивы для этого мира». А я краснела и не знала, куда деть глаза.

Но он никогда не смотрел на меня так, как я хотела. Для него я была просто милой, немного странной Адой, которая хорошо рисует и всегда помогает с бумагами. А он… он встречался с нашей завучем по воспитательной работе — яркой, уверенной в себе Катериной.

Я вытерла щёку рукавом свитера и тихо всхлипнула.

Жизнь у меня какая-то… серая. После университета я так и не смогла стать «настоящей художницей». Работа, аренда крошечной однушки, иногда подработки иллюстрациями по ночам. Последние отношения были в школе — и те две недели и с одним поцелуем. Я до сих пор девственница, и мне уже стыдно в этом признаваться даже самой себе. Двадцать шесть лет, а я до сих пор мечтаю о том, как однажды меня поцелуют под дождём, как сильные руки обнимут меня и низкий голос скажет на ухо, что я красивая. Не «милая», не «симпатичная», а именно красивая.

Я обожаю романтику, хоть в моей жизни ее никогда и не было. По вечерам читаю любовные романы, смотрю старые фильмы с Ричардом Гиром и Брэдом Питтом, где мужчины говорят красивые слова и готовы на безумства ради любимой. Рисую их — идеальных, нежных, страстных. А потом прячу рисунки подальше, потому что стыдно. Стыдно, что в реальной жизни я — самая настоящая тихая мышка с волосами в гульку, в старых свитерах и без капли уверенности в себе.

Бабушка всегда говорила: «Аделечка, ты у меня самая красивая. Просто ещё не встретила того, кто это увидит». Теперь её нет. И мне так грустно, что даже дышать больно.

Я достала из сумки маленький блокнот и карандаш. На чистой странице начала быстро набрасывать: высокий силуэт мужчины, широкие плечи, нежные руки, которые обнимают девушку со спины. Девушка на рисунке немного похожа на меня, только волосы у неё красиво развеваются, а глаза сияют счастьем. А ведь это именно бабушка научила меня рисовать…

Поезд качнулся на стрелке. Карандаш дрогнул, и линия получилась кривой.

Я закрыла блокнот, прижала его к груди и снова посмотрела в окно.

— Хоть бы что-нибудь в моей жизни изменилось… — прошептала я едва слышно. — Хоть бы один раз… кто-то по-настоящему увидел.

Слёзы снова потекли по щекам. За окном уже начинало темнеть, а электричка всё так же мерно стучала колёсами, увозя меня к пустому бабушкиному дому, где меня ждали только тишина, старые вещи и воспоминания.

Я не знала, что совсем скоро моя тихая, серая жизнь треснет по швам и никогда уже не будет прежней.