Жека

Пролог

МАТВЕЙ

До Жеки я свято верил, что человеческое бытие можно удерживать в состоянии хрупкого дзэна всего тремя вещами.

Привычкой.

Пофигизмом.

И исправной дверной защёлкой.

Первые две субстанции имелись у меня в промышленных масштабах. Я человек не нервный, меня трудно выбить из колеи. Не потому, что я из стали, а потому что колея у меня глубиной с окоп полного профиля.

Я в ней окопался давно, обустроил быт и напрочь ликвидировал романтику как класс. Если мир вокруг начинает гореть, я просто переставляю кружку с чаем туда, где меньше искрит.

А вот с третьей вещью вышла катастрофа.

Дверная защёлка в душевой подставила меня так, как не подставляли ни погода, ни техника, ни родное начальство, хотя последнее очень старалось продвинуться в этом направлении.

Стажёра нам выдали две недели назад.

По документам — Шустров Евгений Кириллович, двадцать два года от роду, свежий выпускник училища.

На бумаге всё выглядело чинно. Бумага вообще субстанция терпеливая и небрезгливая. На ней любой приказ выглядит актом высшей мудрости, а новый стажёр — не стихийным бедствием, а плановой кадровой единицей.

В суровой реальности стажёр оказался Жекой.

Щуплым, темноволосым, так радикально подстриженным, будто его стригли газонокосилкой на ходу. И с такими огромными зелёными глазами, словно парня случайно занесли ветром в наш спецназовский террариум, а инструкцию по выживанию среди хищников выдать забыли.

Жека был странным.

Не тупым, не наглым, не плохим. С наглыми как раз просто: нагрузил работой, пару раз доходчиво объяснил, что вселенная не вращается вокруг его прыщавого эго, и человек либо эволюционирует, либо уходит в туман с пометкой «не прижился».

Жека был из другой лиги.

Он разговаривал тихо. Настолько тихо, что казалось, его голос сначала робко стучится в дверь, спрашивает разрешения войти и только потом оформляется в звуковые волны. А ещё он был невыносимо, до зубовного скрежета воспитанным.

— Спасибо, Матвей Игоревич.

— Пожалуйста, Матвей Игоревич.

— Простите, Матвей Игоревич.

От этого лингвистического изобилия у меня внутри начинал чесаться Боевой устав.

В нашем суровом быту вежливость существовала в лаконичной, генетически выверенной форме:

«Принял»,

«Есть»,

«Нормально»,

«Жив».

При особой душевной близости боец мог выдать «ага». Этого монументального слова хватало, чтобы выразить признательность, понимание боевой задачи, глубокое уважение к командиру и страстное желание свернуть разговор до того, как он превратится в лекцию.

Жека же благодарил за разгрузочный жилет так, словно я подавал ему английский чай в фарфоре королевы Виктории.

Я первое время ждал, пока парня отпустит адаптационный синдром. Не отпустило. Жека продолжал сыпать комплиментами даже там, где нормальный стажёр должен был либо тихо материться, либо многозначительно страдать лицом.

Он извинялся, если его задевали плечом в столовой.

Он благодарил за нагоняи.

А однажды умудрился сказать «пожалуйста» Коту.

Кот после этого замолчал на целую минуту. Для нашего пулемётчика это было событием библейского масштаба. Почти знамением.

— Это что сейчас был? — спросил Кот, со страхом глядя Жеке вслед.

— Воспитание, — меланхолично резюмировал Рысь.

Кот поморщился, как от лимона:

— Ненавижу, когда меня обезоруживают без применения спецсредств.

Я тогда философски промолчал. Смотрел на Жеку и думал, что у мироздания весьма специфическое чувство юмора.

Передо мной ходило чудо, которое вечно путалось в собственных берцах, рацию держало так аккуратно, будто это хрустальное яйцо Фаберже, и смотрело на мир с тревожной внимательностью.

Камуфляж сидел на нём так, словно его выдали на вырост, на удачу и на случай внезапного удвоения личности в объёме.

Разгрузку Жека застёгивал с выражением лица профессора, решающего теорему Ферма.

Сухпай изучал долго, с глубоким сомнением.

— Матвей Игоревич, это точно можно есть? — шёпотом спросил он однажды, брезгливо трогая пальцем банку с тушёнкой.

— Можно, Жека. От этого ещё никто не умирал сразу.

Он послушно кивнул: — Спасибо. Я понял.

Ни хрена он не понял, но вежливость — это святое. За это Жеку хотелось одновременно придушить уставом и накормить домашними котлетами.

Со щетиной у него тоже выходил какой-то цирк. На подбородке стажёра всегда сизовато маячила лёгкая тень. Вроде небритость, вроде возраст позволял, но выглядело это слишком аккуратно. Словно природа не вырастила её честным трудом, а нанесла лёгким напылением.