Жека Бугаев: Сеульский инцидент

ПРОЛОГ: ТО, ЧТО НЕ УМИРАЕТ

В квартире на Рябиновой 6 стоял запах перегара вперемешку с жареной картошкой. Картошка остыла на плите ещё вчера. Газ горел. Жеке было насрать.

Он сидел на кухне третьи сутки. Бутылки «Беленькой» выстроились в ряд на подоконнике. Пустые, с мутным осадком. Пол липкий, потому что дня два назад он пролил пиво, и теперь ноги прилипали к линолеуму каждый раз, когда он вставал, чтобы отлить.

Тёмно-каштановые волосы, обычно уложенные назад, спутались и падали на лоб. Трёхдневная щетина, под глазами тёмные круги. Красивый мужчина на грани краха. Тот, кому нужна помощь. Или пуля.

Динамик телефона валялся в луже пива. Оттуда хрипели треки Юры Шатунова. Жека не слушал. Звук заполнял пустоту, и только.

Мыслей нет. Стук в висках. Сушняк во рту. Руки дрожат.

Он поднял последнюю бутылку. «Беленькая», 0,5. Остатки плескались мутной жижей. Жека посмотрел на свет: оставалось на пару глотков.

— За здоровье, — сказал он.

Голос сел. Хриплый, как у курильщика. Хотя он бросил полгода назад. Карина заставила.

Он сделал глоток. Горло давно уже не обжигало, он не поморщился.

— Карина, как же я тебя любил. Но почему?..

Он не договорил. Или не захотел.

Та, кого он с Даном вытащил из лап абьюзера. Первая женщина. Он любил её отчаянно, до конца. Рискнул карьерой, свободой, жизнью: похитил, сменил внешность, делал фальшивые документы, прятал по мотелям. Дан прикрывал его со стороны закона. Они работали в паре. А она ушла к Дану. Правильно сделала. Но легче не стало.

Потом они уехали в Корею. У Дана там родня, он наполовину кореец. Карина хотела начать новую жизнь. Жека соврал, что рад за них. И остался один в Талице.

Он не жалел о том, что сделал. Он бы поступил так снова. Но сейчас, в пустой квартире, он мог позволить себе признать: её выбор сломал его. Не потому что она была не права. А потому что он отдал всё, что мог, и этого оказалось мало.

Жека закрыл глаза.

— Ну приди кто-нибудь, — шепнул в потолок. — Хоть черт, хоть сатана. Заберите меня отсюда. Сил нет. Хочу сдохнуть. Помогите. Или убейте.

Он сжал пальцами горло. Лёгкие заполнились дымом: сосед снизу курил на лестнице. Дым тянуло под дверь.

Он разжал пальцы. Вдохнул. Выдохнул.

В этот момент что-то изменилось.

Где-то глубоко, на грани яви и бреда, Жека уловил запах. Чистый медицинский спирт. Тот, которым пахнет в операционной. Стерильный. Холодный. Резкий.

Тишина стала вязкой. А потом голос. Он коснулся изнутри, по спине мурашками, по позвоночнику холодом, с хрипотцой.

— Ты реально хочешь сдохнуть или просто ноешь, как баба на базаре?

Жека открыл глаза.

На стуле напротив сидел кто-то. Стул минуту назад стоял у окна. Жека сам переставлял его туда, чтобы тот не путался под ногами. Теперь там был странный тип.

Белые волосы, длинные, ниже пояса. В полумраке кухни они отдавали голубизной. На нём белый халат, распахнутый на голой груди. Та в шрамах, старых и глубоких, главный диагональный — шёл от правого плеча до левого бедра. Сквозь кожу пульсировали голубые трещины. Он выглядел тем, кого собирали по частям, а потом забыли про следы от швов.

В руке тип держал стакан с прозрачной жидкостью. Отхлебнул. Не поморщился.

— Ну здравствуй, Жека, — сказал он.

Голос был ироничным, почти будничным. Он ударил где-то внутри. По телу пробежала волна, в груди всё сжалось и отпустило, сердце ускорилось, по костям разошёлся холод, как от мощного баса в клубе, только здесь не было музыки.

— Ты кто?

— Уфир. Белоснежка. Древний демон-созидатель. Кандидат химических наук, — тип растянул губы в широкой, неестественной улыбке. Она не дотянулась до глаз, хотя могла бы. — Последнюю степень присвоил себе сам. Диплома нет. Ты не проверяй. Самые сильные призывы, Жека, это не пентаграммы и не латынь. Это желание. Искреннее. Тоскливое. Выжженное. Твой крик о смерти прошёл сквозь семь слоёв реальности. И я, как ответственная скотина, явился на вызов.

— Я никого не звал, — хрипло сказал Жека. — Я просто ныл.

— Ныл? — Уфир наклонил голову. Глаза засветились ярче. Ярко-голубые, ледяные. Они смотрели сквозь Жеку. Внутрь. — Твоя печень сейчас похожа на губку, пропитанную ацетоном. Почки работают на пределе. Сердце пропускает каждый третий удар. Ты не ныл, Бугаев. Ты кричал. Просто голосовых связок не хватило.

Уфир поставил стакан на стол. Стакан проехался по жирному пятну. Уфиру было плевать.

— Твоя душа, Жека, сейчас как просроченный рецепт. Формально она уже не нужна. А выбросить жалко. Я заберу её. Но не сразу. Ты же не хочешь просто лечь и подохнуть от цирроза под «Белые розы»?

— Хочу, — честно сказал Жека. — Но скорее не хочу.

Жека перевёл взгляд на лозы за спиной Уфира. Живые, извивающиеся, похожие на щупальца. Одна замерла в полуметре от его глаза. На конце блеснула капля.

— Не помню, чтобы заводил ползучих питомцев, — сказал Жека и, не глядя, нашарил на столе кухонный нож. — Хотя одна вон из моего террариума сбежала.