Желание для попаданки

Глава 10

«Хитрый лис».

Я читаю это название, брезгливо морща нос. Кривые, выцветшие буквы с облупившейся позолотой, которая когда-то, наверное, сверкала, а теперь напоминает следы запущенной кожной болезни, намалеваны на вывеске, которая держится на одном честном слове да ржавом гвозде, вбитом в стену под таким углом, будто его заколачивали пьяный крот с болезнью Паркинсона.

Да и переулок, в котором мы стоим, не внушает доверия. Воздух вокруг представляет собой смесь, состоящую из прокисшего пива, кошачьей мочи, жареного лука и еще чего-то сладковато-гнилостного, что может быть либо дохлой крысой за бочкой, либо фирменным соусом заведения. Стены мокрые, покрытые склизкой, блестящей пленкой конденсата, и снизу, у самой земли, их лижет пар, вырывающийся из вентиляционных решеток под ногами.

Даг оглядывается по сторонам с такой интенсивностью, что у меня самой начинает дергаться глаз. Он сканирует каждый темный угол, каждую кучу мусора, каждое окно над нами. Его рука, до этого просто сжимавшая мое запястье, вдруг перехватывает его по-хозяйски, и он без лишних слов тянет меня к двери. Точнее, в сторону этого вертепа.

— Зачем? — упираюсь я босыми пятками в мокрый, скользкий камень.

Боже, мои ноги. Я их больше никогда не отмою. Даже если выживу.

— Затем, — цедит он сквозь зубы, не сбавляя шага. — Нечего торчать здесь, как мишень в тире. Хочешь, чтобы тебя срисовали?

— Ты уверен, что это необходимо? — шиплю я, пытаясь высвободить руку от его железной хватки. — Заведение выглядит… мягко говоря, как место, где находят трупы, а не спасение.

Даг резко останавливается и разворачивается ко мне. В полумраке переулка он выглядит гораздо старше и суровее. Но глаза горят все тем же бесшабашным, опасным весельем.

— Именно поэтому оно идеально, — произносит он тихо, но с расстановкой, будто объясняет прописную истину тупому студенту. — Ни один уважающий себя служитель закона, магической полиции или еще какая сволочь с бляхой не сунет нос в «Хитрый лис». Особенно если он дорожит своей шкурой и носом.

— А я не уважающий себя служитель! — выпаливаю я, снова дергаясь назад. — Я — просто девушка, которая хочет жить! Может, мне тоже туда нельзя?! Чтобы шкуру и нос сберечь?

Где-то в глубине переулка, за нашими спинами, раздается металлический лязг. Словно кто-то открыл тяжелую дверь. Даг мгновенно каменеет, прислушиваясь. Я замираю тоже, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Клик под моими ногами перестает дышать, превращаясь в маленький колючий комок страха.

— Идем, — теперь в голосе Дага нет и тени обсуждения.

Рывок, и я теряя равновесие, врезаюсь в него плечом, но он удерживает меня на ногах и буквально втаскивает на крыльцо.

И в момент, когда я уже готова смириться с судьбой и шагнуть в это чрево, мои ноги встречают неожиданное препятствие. Что-то теплое, колючее и очень решительное со всей дури врезается мне в лодыжки, подсекая их.

— Иди! — пищит Клик, бодая меня снова.

Его иглы впиваются в голую кожу выше щиколотки, и от неожиданности и боли я теряю последнее равновесие.

Дверь «Хитрого лиса» открывается передо мной с противным, скрипучим стоном петель, которые не знали масла лет двадцать. И я влетаю внутрь, споткнувшись о порог, едва не прощаясь с последними зубами, которые еще целы в моей многострадальной голове. Но Даг успевает поймать.

А внутри — ад.

Я не преувеличиваю. Запах снаружи был лишь бледной тенью того, что творится здесь. В нос бьет такая густая смесь перегара, пота, дешевого табака, жженого сахара и еще каких-то химических отдушек, что глаза слезятся мгновенно. Глаза, кстати, слезятся не только от запаха. Здесь темно, как в погребе, и единственный свет от тусклых масляных ламп, развешанных по стенам так редко, что лица посетителей кажутся смазанными, призрачными пятнами.

Зал небольшой, но набит битком. За столиками, покрытыми слоем липкой грязи, сидят личности, от одного взгляда на которые хочется перекреститься, если бы я умела. Типы в рваных куртках, с лицами, которые явно видали не один нож. Гном с огромным, в синих прожилках носом, дремлет над кружкой. В углу двое в одинаковых кожаных плащах о чем-то спорят вполголоса, и их глаза светятся в полумраке желтым звериным огнем.

Пожалуй, от этой картины мне становится гораздо страшнее, чем от погони. Жалобно смотрю на Дага, надеясь, что он разглядит мою живую мимику в этой темноте. Но увы… мужчина совершенно глух к моим мольбам.

На нас никто не оборачивается.

Даг, не выпуская моей руки, тащит меня к стойке. За ней возвышается существо, которое сложно назвать человеком. Огромная туша в видавшей виды рубахе на голое тело, покрытое зеленоватой кожей. Разглядеть точный оттенок при этом освещении невозможно, но вроде ближе к болотному. Лысый череп блестит в свете лампы. Он смотрит на нас маленькими, глубоко посаженными глазками без всякого выражения. Как рыба на прилавке.

— Здорово, Грым, — кивает Даг, и в его голосе появляются новые, вкрадчивые нотки. — Комната нужна. Самая дальняя. И два ужина.

Грым (если это имя) медленно переводит взгляд с Дага на меня, потом вниз, на мои босые, грязные ноги, торчащие из-под больничной сорочки. Его толстые губы чуть шевелятся.

— Двадцать монет, — произносит он голосом, похожим на скрежет несмазанных шестерен. — Вперед.

Даг, не глядя, выуживает из кармана мятую кожаную монетницу и высыпает на стойку горсть темных, тяжелых кругляшей. Грым сгреб их лапищей, и монеты исчезли где-то в его недрах, будто их и не было.

— Второй этаж. Третья дверь налево, — буркнул он и потерял к нам всякий интерес.

Мы поднимаемся по скрипучей, шаткой лестнице, которая, кажется, вот-вот рухнет. С каждой ступенькой вонь снизу становится чуть слабее.

Третья дверь налево открывается с полпинка. Внутри — крошечная каморка с одним окном, заколоченным досками, двумя узкими койками, на которых лежит вполне себе приличная постель, и табуретом рядом с маленьким столиком.