Желание холодного сердца

2

Да уж. Эта зима, и правда, была особенной. И моя жизнь резко переменилась. Оставалось лишь надеяться, что перемены будут в лучшую сторону.

Но пока мне всё нравилось.

Ехать предстояло в роскошной карете, которую прислал отец лично для меня. Пусть на дверцах не было герцогского герба (для безопасности, чтобы не привлекать внимания разбойников, как объяснил мне брат), но внутри всё было устроено по-королевски. Карета обита войлоком и бархатом – для тепла и красоты. Сиденья мягкие и широкие, на них можно было не только сидеть, но и лежать. Множество подушек, столик у зарешеченного окошка – всё, что нужно, чтобы путешествовать с комфортом и приятно.

– Жаль, не могу поехать с тобой, – кормилица, провожая меня, изошлась слезами. – Будь там умницей, слушайся отца, не перечь ему ни в чём и… и не шути с ним, очень тебя прошу. Запомни, ни один мужчина не потерпит шуток от женщины.

– Да-да, я помню, что эти самовлюблённые олени любят глупышек, – поддакнула я ей. – Постараюсь изобразить из себя совершенную дурочку.

– Дезире! – укоризненно воскликнула Агастина и расплакалась с новой силой.

Я обняла её, в неловкой попытке утешить.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты поехала со мной, – сказала я. – Но отец не разрешает…

– Ничего, за меня не беспокойся, – кормилица вытерла глаза и решительно поправила на мне капюшон плаща. – Мы тут не пропадём и прекрасно повеселимся на Рождество и Новый год. Ты тоже повеселись. И если будет возможность, забеги в дом возле базилики святой Геновефы, на улице Хрустальной Розы, там живёт мой двоюродный брат Любен. Он хороший человек и всегда тебе поможет. Передай ему привет и наших яблок. В столице нет таких яблок, они растут только здесь. И сама поешь в дороге, – она сунула мне в руки корзинку с красными хонфлерскими яблоками.

Даже в зимнем воздухе запахло щедрым летом и солнцем.

Мы в последний раз расцеловались, я забралась в карету, и брат, ехавший верхом, крикнул кучеру, что можно отправляться.

Эта зима началась необычно, а обещала стать ещё необычней.

Хотя из зарешеченного окна немилосердно дуло, я не закрыла его, а смотрела на город, в котором провела всю свою жизнь. Смотрела на дорогу, которая уносила меня к новой жизни, и мне было и страшно, и радостно одновременно.

Три дня мы провели в пути. Останавливались в подорожных гостиных домах, и везде нас принимали почтительно, услужливо и даже с роскошью. Я поняла, что брат заранее договорился и оплатил лучше комнаты, поэтому никаких неудобств с размещением мы не испытывали. Готовили нам из отдельного котла, и хозяева всегда приносили какие-то особые лакомства, которые не подавались простым постояльцам – сушёный виноград, засахаренные миндальные орешки, пончики в медовом сиропе.

Всё было красиво, вкусно, приятно, а братец Бубчогизель оказался ещё и отменным рассказчикам. Я слушала, раскрыв рот, как он расписывал столичные зимние увеселения, королевский двор, где ему приходилось бывать с отцом, и прочие интересности, что ожидали меня в Лютеции.

– Чего только стоит салон мадам Робертин! – говорил брат, разливая по кружкам горячий напиток с вином, сахаром и пряностями. – Все принцессы бывают там, хотя салон посещают и простолюдины. Но мадам Робертин не делит людей на аристократов и прочих. В её салоне людей оценивают сообразно их талантам. Поэты, писатели, артисты, музыканты, художники – все они находят в салоне радушный и тёплый приём. Тон задают сама мадам, её дочь – демуазель Клеманс. Её считают одной из первых красавиц столицы, а по уму, образованности и изысканности ей нет равных. Даже принцессы крови меркнут рядом с ней. Мадам Робертин и её дочь – настоящие королевы столицы. Но чтобы не вызвать недовольства её величества, – тут брат не удержался и хохотнул, – они предпочитают именовать себя Драгоценными Дамами. И это правда, они – истинные драгоценности. Все женщины и барышни берут с них пример, копируют их жесты, наряды, повторяют их слова, разучивают те же песни, что они поют. Теперь в столице ценятся не древность рода и количество земель, а ум и человеческое достоинство. Скажу тебе так, дорогая сестрёнка, если в салоне мадам Робертин появятся воин, израненный в боях, красавец в шелках и бархате, надушенный мускусом и сиренью, и священник, разумеющий латынь, то дамы предпочтут общество священника, потому что он умеет занять разум. А всё остальное – лишь глупая суета.

Эти рассказы очаровывали, но и слегка пугали меня. Подумать только! Принцессы сидят за одним столом с простыми поэтами и художниками! Это было невероятно. В Хонфлере знатный горожанин не сел бы с бедным сапожником на одну скамью в церкви. Я сидела на лавках и с дочерями сапожника, и с дочерями пекаря, и даже с дочерями уличного подметалы, но я была принцессой в изгнании. Что толку задирать нос, гордясь чистой кровью, если за душой ни гроша, и сапоги у тебя на собачьем меху, а не бархатные башмачки, как у дочери городского главы? И всё же та салонная вольность, о которой рассказывал брат, казалась крамолой.

Конечно же, я не могла не расспросить об отце и мачехе. Ведь эти люди были для меня гораздо важнее мадам Робертин и её дочери.

– Скажу тебе прямо, – мой вопрос ничуть не удивил и не смутил Бубчогизеля, – наш отец – не самый приятный человек. И не самый правильный, если вспомнить, как он поступил с моей матерью и с твоей. Обеих он соблазнил, а потом бросил. Да, он могущественный человек, он прославился в боях, но это не имеет никакого отношения ни к характеру, ни к душе, ни к сердцу. Но король его очень любит и ценит. Учитывая, что в своё время наш отец сразу принял сторону его величества, а не его высочества второго принца Шарля, когда встал вопрос о престолонаследии. Что было с дядюшкой Шарлем, ты знаешь, конечно же. Скоропостижно закончил свои дни в тюрьме. Король запомнил его мятеж в провинции Жерньер. У королей всегда хорошая память.