Желание холодного сердца

4

Повозка была странной сама по себе, но она ещё и запряжена была странно. Не одной лошадью, не двумя и даже не четырьмя, а тремя. Три светло-серые лошади, казавшиеся почти такими же белыми, как снег, мчались, гулко стуча копытами, а кучер не сидел в телеге, а стоял во весь рост, держа поводья.

Впервые я видела такое чудо. Центральная лошадь держала голову прямо, и над ней красовалась ярко раскрашенная дуга с серебряными бубенчиками. Две боковые лошади круто и по-лебединому изгибали шеи, ступая чётко шаг в шаг.

Повозка пролетела мимо нас, в центр площади, и мужчины, стоявшие возле моей кареты, вынуждены были разбежаться, чтобы не попасть под копыта.

Меня запорошило снегом с головы до ног, но ещё больше досталось тому, кто держал дверцу кареты. Он с проклятьем принялся вытирать лицо и отряхивать шапку, а я воспользовалась этим и тут же юркнула внутрь экипажа, заперевшись изнутри на задвижку.

Но не утерпела и выглянула в зарешеченное окошко.

Повозку и лошадей я уже разглядела. Рассмотрела даже дугу с бубенчиками, поэтому теперь моё внимание привлёк кучер.

Он как раз остановил лошадей и перебросил поводья маленькому тощему человечку, что сидел в повозке, закутанный в медвежью шкуру по уши. Кучер спрыгнул из повозки на снег и пошёл к сцене.

Кучер тоже был странный. На нём красовалась отменная шуба из тёмно-голубого бархата, опушённая чёрно-серым мехом. Мех был пышный, яркий, словно изморозь окутала чёрную ночь. Вместе с голубой шубой это смотрелось необычно, красиво и богато. Очень богато. Как-то слишком богато для кучера.

Шапка у него была с бархатным синим верхом, а опушка – из белого-белого меха. Из-под него падали на чёрно-серый воротник светлые кудри – почти жёлтые, цвета спелой пшеницы.

Когда кучер вошёл в толпу зрителей, голубая шапка поплыла над людскими головами, как корабль по морю. «Корабль» был выше остальных головы на две, и когда «волны» его замечали, то почтительно расступались и смотрели вслед, показывая пальцами и горячо его обсуждая.

Но мужчина в шубе не обращал внимания на разговоры за спиной. Он подошёл вплотную к сцене и остановился, широко расставив ноги и уперев кулаки в бока. Какое-то время он смотрел на взаимные любовные клятвы принца и принцессы, а потом расхохотался. Да как! Замёрзшие голуби испуганно вспорхнули с крыши!

Я сама вздрогнула, услышав этот хохот. Наверное, пьяный великан мог бы так смеяться.

Принц и принцесса хоть и были куклами, но одновременно дёрнулись, а потом из-за ширмы показалось лицо кукловода. Лицо вытянулось, сразу спряталось, и куклы раскланялись, объявляя, что представление закончено.

Но едва куклы исчезли, мужчина в голубой шубе громко и протестующее крикнул. Что он кричал, я не поняла. Кукольник тоже не понял, чего от него требовали, но быстро сообразил, что к чему, когда ширму убрали в сторону одним движением и показали блестящий новенький золотой.

Я удивлённо вскинула брови, наблюдая такую щедрость.

Кукольник удивляться не стал, вернул ширму на место, и принцесса снова заверещала, рассказывая, как ей угрожает злая и жестокая колдунья.

Тут в дверцу кареты постучали, и раздался голос брата.

– Дезире! – окликнул он. – Открой, это я!

Пришлось отвлечься от удивительного зрелища.

Открыв и впустив Бубчогизеля, я получила имбирные пряники – с глазурью и без, с апельсиновой корочкой и с орехами, с корицей и с изюмом.

– Что это тебе вздумалось запереться? – спросил брат, выкладывая на столик ещё и сладкие крендельки с лакричной карамелью.

– В полной мере ощутила местное гостеприимство, – со смехом ответила я, кусая пряник и снова выглядывая в окошко.

– Тебя кто-то обидел?! – воскликнул брат.

– Скорее, наговорили комплиментов, но я не оценила. Кто это? Там, на площади?

Бубчогизель тоже выглянул.

– А, это северный дикарь. Посол. Из какой-то страны, я не помню названия.

– Посол?

– Да, я был на аудиенции, когда его принимали. Его прозвали месье Мороз, месье Жела. Потому что настоящее имя невозможно выговорить и запомнить. Но он подарил его величеству сто собольих шкурок, три седые лисы, двести ливров чистейшего воска и сто бочек прекрасного мёда. Столько же получила и королева. Представляешь, какой он богатый?

– Сто бочек мёда? Даже представить себе трудно, – сказала я. – Он только что подарил кукловоду золотой, чтобы посмотреть представление ещё раз.

– Это в его духе, – согласился брат. – Посмотри на его шубу. Она одна стоит, как ваш Хонфлер вместо со всеми жителями.

– Пожалуй, да, – согласилась я, сдержанно.

Всё-таки, неприятно услышать, что твой родной город оценивают дешевле какой-то шубы. Пусть даже из голубого бархата и меха таинственного зверя.

– Богат, чудит напропалую, – продолжал Бубчогизель. – Такое иногда творит, что смеётся вся столица. Мало того, что ездит в телеге, как простой виллан, ещё и повадки у него, как у варвара. Однажды пришёл к мадам Робертин, и тут выяснилось, что он и слова сказать к месту не умеет, и танцевать не обучен. Изящества в нём – как в греческом крокодиле или как северном медведе. Он нечаянно толкнул статую Аполлона, она упала, и рука отвалилась. Жан ле Вуатюр тут же сочинил стихотворение, над которым все очень смеялись. А этот северянин даже не понял, над чем смеются.