Желание холодного сердца

7

В роскошно обставленной комнате, завешанной коврами, горел камин. Мой отец сидел в кресле, подперев рукой голову, и глядел, как моя мачеха играет на клавесине.

Музицировавшая мадам Селена казалась нечеловечески прекрасной.

Каштановые волосы лились волной, тонкое одухотворённое лицо словно само пело под музыку, а уж когда мачеха посмотрела на моего отца сияющим взглядом и запела, это и вовсе стало похоже на явление ангелов небесных и фей из старинных легенд.

Мачеха пела грустную песню, я такую ни разу не слышала.

– Зима придёт и принесёт

Мороз, и снег, и ветер.

Укроет белым всё вокруг,

Укроет всё на свете.

На сердце холод

И огонь совсем не согревает.

Всё потому что я одна,

Тебя мне не хватает.

Придёт зима за нею вслед

Снег, ветер и мороз.

Уснули крепко до весны

Кусты душистых роз.

На сердце холод

Потому

Что я одна опять.

Нет рук твоих, твоих нет губ,

И грусть мне не унять.

Это было волшебно, это было красиво. Так красиво, что слуга, собиравшийся доложить обо мне, не посмел прервать свою госпожу и молча стоял у порога, дожидаясь, когда песня закончится. А может, даже слуга был захвачен прекрасной песней, прекрасным видением, и забыл обо мне.

Но музыка вдруг оборвалась, мачеха прекратила петь и играть, и с мелодичным тихим смехом уронила руки на клавиши.

– Бобо, дорогой, это очень грустная песня, – сказала мачеха, капризно надувая губы. – Давай я спою другую? Повеселее?

Капризная гримаска очень шла ей.

Я подумала, что такой гримаской женщина может добиться от мужчины всего, что угодно. Кто устоит перед желанием красавицы?

– Не хочу, – резкий ответ отца разрушил очарование.

Лицо мадам Селены дёрнулось, я вздрогнула, будто меня ткнули иголкой в бок, а слуга кашлянул и вполголоса доложил:

– Демуазель Дезире просит принять её.

– Она проснулась? – отец подался вперёд. – Пусть приходит.

– Демуазель ждёт здесь, в коридоре, – сказал слуга.

– Пусть зайдёт, – повторил отец уже нетерпеливо.

Я поспешила исполнить его требование и вошла в комнату, сделав поклон. Поклонилась я всего лишь один раз, но посчитала, что два поклона – и отцу, и мачехе – это будет верхом учтивости. Можно ограничиться и одним.

Мадам Селена вспорхнула и подлетела ко мне.

Широкие и длинные распашные рукава раскрылись, как птичьи крылья.

– Дезире, дорогая, – защебетала мачеха, и правда, похожая в своём красном платье на редкую птицу, – тебе не надо спрашивать разрешения! Это и твой дом тоже, ты можешь бывать, где захочешь, и…

– Ты хорошо отдохнула? – перебил её отец, обращаясь ко мне. – Хочешь есть? Прикажу подать ужин сюда.

– Благодарю, я не голодна, – ответила я быстро, подавив тоскливый вздох. – Не надо ради меня менять распорядки вашего дома.

Краем глаза я заметила, как слуга почти на цыпочках вышел из гостиной.

– Тогда возьми стул и сядь вот здесь, напротив, – велел мне отец.

Я послушно взяла маленький лёгкий стульчик и переставила его к камину.

Мачеха услужливо подложила на сиденье мягкую подушечку, прежде чем я села.

Находиться лицом к лицу с незнакомым человеком, пусть даже он и считался моим отцом, было неприятно. Чинно сложив руки на коленях, я потупилась и ждала, когда меня о чём-нибудь спросят. Но отец молчал, и я, подождав минуту или две, не удержалась и взглянула на него.

Он смотрел прямо на меня, и я снова опустила глаза.

Тишина стала напряжённой, тоже неприятной. Тем более что моя мачеха находилась рядом. И хотя я не могла её видеть, так как она стояла позади, я чувствовала её присутствие. И мне казалось, что мадам Селена опасно затаилась. Как хищник, который прячется в кустах, выгадывая момент, чтобы напасть на жертву.

– Рената была колдуньей, – сказал вдруг отец, и я снова вздрогнула, услышав его резкий голос.

– Простите?.. – я опять взглянула на него.

На этот раз – тоже прямо, в упор, недоумевая и требуя ответа.

Потому что моя мать точно не была колдуньей. Что за чудовищные обвинения? Род Фронтенэ никогда не был запятнан никаким колдовством. У нас чистая кровь и чистые души…

– Когда она ждала тебя, – продолжал отец, – то шила возле окна. Шёл снег, всё замело. Всё было белым, весь Хонфлер. Ни крыш, ни окон не было видно. И снег был таким белым, что глаза слепило. А потом прилетел ворон. Чёрный. С отливом в синеву. Он стащил откуда-то яблоко… Совсем свежее, румяное, алое. И стал клевать его под нашим окном. Рената загляделась и уколола палец. Она сначала вскрикнула, потом рассмеялась, а потом сказала: «Пусть у нас родится самый красивый ребёнок на свете. Чтобы у него была кожа белее снега, волосы чернее воронова крыла, и чтобы румянец был, как румяное спелое яблоко, как кровь». И ты именно такая.