Желание холодного сердца

10

Вечер был испорчен окончательно. Первое в жизни посещение театра из радостного удовольствия превратилось во что-то неприятное и странное.

Мы ехали в карете – я и мачеха на одном сиденье, отец на другом, лицом к нам. Было темно, я не могла разглядеть его лица. Только когда в щёлку проникал свет от личных фонарей, я видела, как поблёскивал аграф на шапке.

Несколько раз мачеха пыталась заговорить, делала это с преувеличенной весёлостью, но ни я, ни отец ей не отвечали, поэтому она неловко умолкала.

Я думала, что слова Бубчогизеля о нашем отце, показавшиеся мне слишком грубыми, были, скорее всего, правдивы. Потому что сказать о родном сыне, пусть и незаконнорожденном, что он не заслуживает беспокойства – это подлость и ложь. Ложь и подлость.

Примириться с этим я не могла. Но и сделать что-либо – тоже не могла.

Наконец, экипаж остановился, было слышно, как с запяток спрыгивают слуги, открылась дверца кареты, отец вышел первым, подал руку мне – потому что я сидела ближе к дверце, но я выпрыгнула из кареты сама, сделав вид, что не заметила протянутой руки. Отец ничего не сказал и помог выбраться из кареты мачехе.

Снег всё так же сыпал, и за его призрачной пеленой фонари казались мутными оранжевыми пятнами. Будто солнце светило сквозь туман.

Перед нами было огромное здание – в три этажа, с надстройкой в виде трона на крыше, и на этой надстройке расположились две мраморные статуи греческих богинь. Их светлые полуобнажённые тела присыпал снег, но богини держали гирлянды каменных цветов и безмятежно улыбались каменными губами, глядя на нас сверху вниз.

Первый этаж был входом в театр. Своды четырёх арок поддерживали мраморные атланты – бородатые, с мускулистыми торсами. Атлантов прикрывали лишь набедренные повязки, но даже это не умалило великолепной красоты.

Окна ярко горели, двери распахнулись, приглашая войти, но я застыла на пороге, разглядывая мраморное великолепие. Даже несправедливость по отношению к брату уже не чувствовалась так остро. Когда видишь красоту…

– Боггис! Прекрасная Боггис! – закричал кто-то на той стороне улицы.

Я хотела оглянуться, но отец взял меня за локоть и повёл вперёд, между двух бородатых атлантов.

– Боже мой, опять они, – вздохнула мачеха, опуская верх капюшона до кончика носа.

Внутри было светло, шумно, многолюдно. Нарядные господа прохаживались туда-сюда, приосанившись стояли возле колонн, набросив на сгиб локтя плащи, поглядывали на проходивших мимо дам.

Но больше, чем господа и дамы, меня заинтересовало здание театра. Изнутри оно было не просто огромным, а грандиозно огромным! Арочные своды, расписанные облаками, на которых восседали и возлежали боги и богини, уходили высоко вверх, создавая ощущение бесконечности.

Пока я смотрела на потолок, отец вёл меня по лестнице, потом по галерее, а потом мы вошли в небольшую дверь и оказались на балконе, выходившем в ещё один огромный зал. Прямо перед нами была сцена, скрытая сейчас пунцовым бархатным занавесом. Внизу шумели зрители. Большинство стояли, но некоторым слуги тащили кресла и стулья.

У нас на балконе были и кресла, и резной столик, и скамейка, куда отец бросил свои плащ и шапку.

Мы с мачехой тоже сняли плащи, половив их поверх отцовского. Пока я стаскивала перчатки, мачеха села в кресло слева от отца. Села очень прямо, перекинув волосы со спины на одно плечо. Блеснула, качнувшись, рубиновая серьга.

– Герцогиня Боггис! Герцогиня в ложе! – раздалось внизу.

Зрители, только что толпившиеся возле сцены, отхлынули шумным потоком и прихлынули в сторону нашего балкона, украдкой поглядывая наверх и переговариваясь вполголоса. Некоторые, впрочем, задирали головы и смотрели на мачеху без стеснения.

Наша фамилия звучала тоже без стеснения. По-моему, её повторяли все в зрительском зале. И даже с соседних балкончиков дамы и господа оглядывались на нас. Случись такое в Хонфлере, я бы решила, что надела платье шиворот-навыворот. Или что мне на спину прицепили обглоданный рыбий хвостик. Так подшучивают над незамужними девушками в первый день апреля. Ходишь с хвостиком и долго не можешь понять, почему все смеются.

Только сегодня не было никаких хвостиков. И одежда была в порядке. Но внимание к нашему балкону всё усиливалось. Людей тянуло к нам, будто сетями.

Мне стало совсем неуютно, но отец и мачеха сидели, как ни в чём не бывало. Я сняла перчатки, положила их на скамейку, и несмело села в кресло справа от отца.

– Герцогиня Боггис! Прекрасная Боггис! Смотрите! Прекрасная Боггис! – послышались новые возгласы.

– Что происходит? – спросила я негромко, глядя на бушующее внизу людское море.

Отец нахмурился, ответила мачеха.

– В этом городе ценят истинную красоту, – сказала она очень спокойно. – Где-то думают лишь о хлебе насущном, о золоте, о шёлке, о драгоценных камнях или землях. Но в Лютеции мы находимся на другом уровне развития. Для нас важны не вульгарные желания насытить тело. Важнее – насыщение души. Прекрасные дома, фонтаны, цветы, стихи – всё это насыщает разум и душу. Но всё это можно создать человеческими руками. Это – не божественная красота.

– Что же… божественная? – поинтересовалась я, чувствуя себя непроходимой деревенщиной.