Желание холодного сердца

Глава 4

На сцене показывали что-то из античных авторов на современный манер. Чтобы соблазнить прекрасную Алкмену, бог-громовержец Юпитер принял облик её мужа, а бог-хитрец Меркурий превратился в его слугу. Встречи двух мужей и двух слуг сопровождались смешными ситуациями, и зрители от души хохотали над обманутым рогоносцем и его глуповатым слугой, восхищаясь ловкостью и хитростью богов.

На мой провинциальный взгляд это было не слишком смешно. И пусть актёры говорили звонкими стихами, а месье Повертуш, игравший туповатого слугу, и правда был забавным, я не смогла даже улыбнуться.

Немного оттаяла, лишь когда к рампе вышел обманутый муж и прочитал великолепную речь о том, как его сердце болит от предательства любимой женщины и мнимых друзей.

Судя по всему, этого актёра зрители любили не меньше, чем месье Повертуша, потому что зал взрывался аплодисментами после каждой реплики.

Актёр знал своё дело. Он завладел вниманием зала сразу и полностью. Каждый жест, каждое слово – всё было от души и вливалось в душу. Он был не слишком красив – худощавый, нескладный, и в отличие от других актёров почти без грима. Но порыв, с которым он читал свой монолог, захватил всех.

Когда он скрылся за занавесом, зрители долго аплодировали, и месье Поветрушу, выскочившему следом, пришлось подождать, пока восторги поутихнут.

Отцу и мачехе нравилась пьеса. Я наблюдала за ними. И смотрела, пожалуй, больше на них, чем на сцену.

Мачеха держалась очень величественно, словно не замечая интереса со всех сторон, поигрывала прядью волос, и прямо излучала магнетическую красоту. А отец вальяжно развалился в кресле, изредка хмыкая на ту или иную шутку актёров, и несколько раз хлопнул в ладоши.

Но я дожидалась окончания пьесы с нетерпением. Мне всё не нравилось – и чад от свечей, и то, что месье Повертуш орал так, что уши закладывало, и что на наш балкончик глазели все, кому не лень, и даже показывали пальцами.

Я передвинула кресло подальше от перил, почти спрятавшись за спиной отца, и когда объявили конец спектакля, обрадовалась больше, чем когда собиралась в театр.

Потому что пока мы наслаждались высоким искусством, такие красивые и знаменитые, Бубчогизель мёрз возле кареты. Вместе со слугами. А он, вообще-то, не слуга. И надо будет напомнить об этом отцу. Дома напомнить. Да, дома. Не сейчас же выяснять родственные отношения?

Сказать честно, я слегка побаивалась этого разговора. Не самое умное – говорить отцу, что он неправ, на второй день знакомства. Возьмёт и отправит меня обратно, в Хонфлер. И не будет ни балов, ни весёлых столичных праздников, ни театра, ни изысканного салона мадам Робертин.

Или сошлёт в монастырь.

Я поёжилась, набрасывая плащ, хотя в театральном зале не было холодно.

Но пусть даже монастырь грозил мне, как мрачное привидение, я не могла сделать вид, что ничего не происходит. Я должна… Я обязана…

Капюшон я надела на ходу, пока мы спускались на первый этаж. У подножья лестницы толпились господа в шелках и бархате, и при нашем появлении сделали вид, что смотрят совсем в другую сторону. Хотя было ясно, что заинтересовала их вовсе не лепнина на стенах и под потолком.

Ещё глубже надвинув капюшон, я шла за отцом и мачехой, глядя в пол.

Прямо передо мной заметал по каменным плиткам алый подол платья мадам Селены.

Прямо по полу волочится… А пол, между прочим, в грязи.

Ну да, не мачехе же стирать, в самом деле.

– Демуазель! Покажите лицо! Умоляем! – раздалось со стороны.

Я сбилась с шага и нечаянно наступила на платье мадам Селены.

Мачеха вскрикнула и остановилась. Я соступила с алой ткани, бормоча извинения, а отец почти прорычал:

– Пошли прочь, наглецы! Пожалуюсь самому королю!

Он снова схватил меня за руку и потащил к выходу из театра. Но не успели мы сделать и трёх шагов, как вдруг кто-то дёрнул меня за капюшон.

Теперь уже вскрикнула я, потому что вместе с тканью этот кто-то умудрился схватить меня за волосы.

Скорее всего, получилось это нечаянно, но капюшон свалился с моей головы, а вместе с ним свалилась и лента, которой служанки завязали боковые пряди.

– Её лента!.. Моё!.. – раздался истошный вопль, а потом мужчины как обезумели, бросившись мне под ноги и затеяв потасовку.

Кто-то упал, и его нещадно топтали. Благородные господа толкались, как нищие, что дрались на ярмарке за брошенные в толпу медяки. Мачеха ахнула, прижимаясь к отцу, меня толкнули в плечо, отчего я чуть не упала, и только потом поняла, что чьи-то руки отдирают кружевную манжету с моего платья.

Такого я никогда не видела и совершенно растерялась, глядя, как мужчины с золотыми перстнями на пальцах дерутся за мою ленту и оторванные манжеты. Потому что от кружев на рукавах меня избавили в считанные мгновения.

Кто-то дёрнул меня и за кружевной воротник, зацепил жемчужное ожерелье, нитка порвалась, и жемчужные зёрна со стуком рассыпались по каменному полу. Я похолодела, не зная, как поступить. Жемчуг – не горсть орехов. Надо ли попытаться собрать хоть несколько жемчужин? Только делать это в такой толчее осмелится лишь безумец...