Желание холодного сердца

13

Ночь я провела почти без сна. И дело было совсем не в том ужасе, что устроили в театре благородные господа. Разговор с отцом произвёл гораздо большее впечатление. Я то принималась ходить по комнате от стены к стене, то падала в постель, укрываясь с головой, словно хотела укрыться от собственных мыслей. Но от мыслей, как известно, не убежать. И под одеялом от них не скрыться.

До утра меня преследовал образ матери, которую я никогда не видела.

Колдунья… Святая… Кто теперь скажет, какой она была на самом деле? Но в тех мелочах, что рассказал мне отец, она была такой живой, такой знакомой…

А потом отец влюбился в красивую, блестящую девушку. В мадам Селену. И все эти милые мелочи – подаренное яблоко, шутка с закрыванием глаз ладошками – всё это стало для него настоящей мелочью. На двадцать лет. Но, видимо, мадам Селена не умела так шутить. Раз отец спустя столько лет вспомнил, раскаялся, сожалеет и пытается всё исправить.

На свой лад, конечно, пытается. И упорно не слушает и не слышит других.

Как в своё время он не услышал любви моей мамы, так и сейчас не слышит ни чувств своей дочери, своего сына, своей нынешней жены. Да, мадам Селену мне было жалко. Пусть она сыграла в этой истории не самую красивую роль, но лишать её приданого в пользу падчерицы – это неправильно.

Бидгау и Трир – земли рода моей мачехи. Она – последняя в роду. Детей нет. Только поэтому отобрать у неё всё, чем владели её предки на протяжении веков? Нет, это было бы страшной несправедливостью.

Утром я не вышла из комнаты, и сказала служанкам через дверь, что не голодна и хочу отдохнуть.

Они ушли, больше меня никто не беспокоил, лишь после обеда подошла экономка и сказала, что если я захочу поужинать со всеми, то меня будут ждать.

День, занятый мыслями, промелькнул незаметно.

И уже в сумерках я решила, как поступить правильно.

Попробую убедить отца не лишать брата и мачеху их доли наследства. А если отек сделает по-своему… Что ж. Тогда и я могу сделать всё по-своему. Могу вернуть приданое мачехе и выделить половину наследства брату.

Да, вот это будет верно.

Что касается отца…

Имею ли я право осуждать его? Всё-таки, я – его плоть и кровь. Моя мама любила его. Он признал ошибку, признал вину.

Я порывисто бросилась к сундуку со своими вещами.

Кормилица давала мне с собой яблоки, а я совсем о них позабыла. Порывшись в сундуке, я вытащила корзину, а из неё – бережно переложенные сеном и тряпками – румяные яблоки из Хонфлера.

Запахло летом и мёдом. Я прижала яблоко к щеке, закрыла глаза, вдыхая свежий аромат.

Как бы там ни было, Бобогизель Боггис – мой отец. И я не имею права его осуждать.

К ужину я вышла из комнаты. Меня проводили в столовую, и когда я вошла, отец и мачеха уже сидели за столом.

Бубчогизель стоял возле стены, пока слуги приносили блюда и подносы с поджаристыми ломтиками хлеба и тёплой ветчиной, несолёным маслом и яйцами всмятку. Ещё подали горячий бульон и паштет из дичи.

Когда слуги ушли, отец кивнул, и брат сел за стол, развернув салфетку и заложив её за ворот.

– Садись, Дезире, – отец взглядом указал на свободный стул.

Моё место находилось напротив отца. Обычно напротив хозяина дома сидит хозяйка. Я не знала, сидела ли мачеха раньше на этом месте, но она ничем не выказала недовольства.

– Да, сейчас, – я подошла к отцу. – Но сначала… У меня для вас подарок.

Отец чуть нахмурился, а мачеха замерла, позабыв, что хотела взять хлеб с тарелки. Бубчогизель оглянулся на меня, а я достала из рукава яблоко. То самое, из Хонфлера.

– Больше у меня ничего нет… папа, – сказала я, и голос подвёл.

Дрогнул так жалобно, что мне стало стыдно за такой порыв, за такую слабость.

Яблоко я протянула отцу на ладони. Пусть будет так, как сделала мама при первой встрече. Пусть яблоко будет подарком любви и примирения. Знаком, что всё, что было, осталось в прошлом. А теперь пусть начинается новая жизнь. С новой зимы, как с чистого листа. С нового года…

Какое-то время отец смотрел на яблоко, потом медленно поднял руку, медленно взял его, поднёс к лицу и точно так же, как я, закрыл глаза и вдохнул аромат.

И это было ещё одним доказательством того, что я не имела права осуждать отца. Потому что мы с ним были очень похожи. Так похожи, что даже дух захватывало. Наверное, он тоже это понял, потому что посмотрел на меня и сказал:

– Самый лучший подарок. А ты – самая лучшая дочь.

– Теперь можно и поужинать, – сказала я немного неловко и улыбнулась.

По-настоящему. Не принуждая себя.

– И если можно, – продолжала я, – то разрешите сесть рядом с вами, папа. А мадам Селена пусть сядет на моё место.

Хоть я смотрела на отца, но всё равно почувствовала взгляд мачехи.

– Пусть будет так, как хочешь, – сказал отец и не глядя бросил жене: – Пересядь.

Мачеха молча передвинула тарелки, уступила мне свой стул. Я села, подмигнула Бубчогизелю и подставила чашку, пока мадам Селена наливала бульон.