Желание выжить.

Пролог

Пролог

Утро в посёлке начиналось не с будильника.
Будильник у Анны Грин, конечно, был — современный, электронный, с мерзким тоненьким писком, купленный сыном «для надёжности», потому что, по его мнению, мать в свои шестьдесят уже должна была иногда что-нибудь забывать. Анна не забывала. Анна помнила даже то, что окружающим очень хотелось бы стереть из общей памяти, включая семейный скандал на Пасху две тысячи семнадцатого года, когда её невестка Лиза торжественно заявила, что «соль вредна», а через полчаса сама же досаливала огурцы над раковиной, думая, что свекровь не видит.
Анна видела всё.
И утро она тоже слышала раньше всякого будильника.
Сначала за стеной старого деревянного дома щёлкала труба отопления — коротко, сухо, будто кто-то ногтем постучал по металлу. Потом в кухне, за приоткрытой дверью, вздыхал холодильник. На подоконнике едва слышно шуршали листья герани: не от ветра, форточка была закрыта, а от того, что дом за ночь остывал неравномерно, и тонкое стекло отдавало в комнату слабую прохладу. За окном по крыше сарая пробегала первая ворона — тяжёлая, нахальная, с такими когтями, будто собиралась не ходить по шиферу, а оформлять на него право собственности.
Анна открывала глаза всегда до звонка.
Она лежала несколько секунд неподвижно, глядя в потолок, где в углу тонкой серой ниткой тянулась старая трещина. Трещину она не замазывала принципиально: та появилась через год после смерти мужа, когда весной повело балку, и Андрей, будь он жив, непременно сказал бы: «Ань, не суетись. Дом не падает, дом характер показывает». После этого он бы взял табурет, шпатель, банку шпаклёвки и, конечно, всё равно полез бы исправлять, бурча, что характер характером, а потолок должен вести себя прилично.
Андрея не было уже одиннадцать лет.
Дом стоял.
Анна тоже.
Она повернула голову к старому комоду. На нём, между стопкой аккуратно сложенных шерстяных носков и деревянной шкатулкой с пуговицами, стояла фотография: мужчина лет пятидесяти с густыми бровями, сдержанной улыбкой и глазами, в которых всегда жила насмешка. Он смотрел в объектив так, словно точно знал, что фотограф его обманывает насчёт «ещё секундочку», но пока великодушно терпел.
— Доброе утро, — сказала Анна негромко. — Сегодня опять будем доказывать людям, что голова нужна не только для шапки.
Фотография промолчала.
— Согласна, — кивнула она. — Задача неблагодарная.
Она поднялась без охов, хотя колено, конечно, попыталось напомнить о себе. Левое. После падения на льду три года назад оно возомнило себя отдельным государством с правом вето. Анна с ним не спорила. С государствами надо было либо договариваться, либо подавлять экономически. Колено она подавляла гимнастикой.
В спальне пахло чистым льняным бельём, сухими травами и чуть-чуть — лавандой. Не дорогим парфюмом из флакона, а настоящей сушёной лавандой, которая лежала в маленьком мешочке в шкафу между наволочками. Анна не любила химическую сладость освежителей воздуха. Дом должен был пахнуть домом: деревом, мылом, сушёными яблоками, хлебом, иногда дымом из печки, если зимой она топила старую чугунную красавицу в гостиной, несмотря на газовый котёл.
Дом у неё был не богатый, но продуманный.
В узком коридоре висели куртки по сезону, а не по принципу «куда упало — там и родилось». На маленькой полке стояли банки с подписанными крышками: «семена укропа», «бархатцы», «томаты ранние», «перец сладкий», «морковь — старая партия, проверить». На крючке возле двери висела плетёная корзина для рынка. Рядом — секатор, садовые перчатки и старый зонт, который Анна не выбрасывала, потому что зонт пережил двух председателей поссовета, три реформы, одну соседскую собаку и всё ещё открывался, если с ним разговаривать уважительно и не дёргать, как варвар.
Кухня была её царством.
Не тем царством, где по углам валяются короны и придворные падают ниц, а нормальным, рабочим. Широкий деревянный стол у окна, занавески в мелкий зелёный лист, керамическая плитка возле плиты, открытые полки с банками. На каждой банке — подпись. Не потому, что Анна боялась перепутать сахар с солью, а потому что люди, которые не подписывают банки, потом удивляются, почему компот пахнет гречкой.
На плите стоял чайник. Рядом — маленькая кастрюлька с овсянкой, замоченной с вечера. На подоконнике в глиняных горшках росли базилик, розмарин и зелёный лук, подстриженный так ровно, словно проходил службу в архиве.
Анна включила чайник, поставила на стол чашку, достала из хлебницы два кусочка вчерашнего ржаного хлеба и подошла к окну.
За окном посёлок ещё только вытягивался из сна. Дома стояли вдоль улицы неровно, как старые родственники на семейной фотографии: один ближе, другой боком, третий вообще решил, что его лучшая сторона — забор. Крыши были припорошены утренней изморозью. Возле соседского двора уже топталась коза Манька, принадлежавшая Валентине Сергеевне, но по поведению — себе самой. Коза смотрела на мир с выражением существа, которое знает о людях слишком много и никому не собирается прощать.
На грядках за домом ещё лежали узкие полосы влажной земли. Апрель в этих краях был обманщиком: утром мог дать солнце, к обеду — ветер, вечером — дождь, а ночью намекнуть, что зима оставила у него доверенность. Но у Анны всё было готово. Парнички накрыты. Рассада на стеллаже в тёплой комнате. Картофель перебран. Луковицы гладиолусов просушены. Розы укрыты так, что соседка Марина однажды сказала:
— Анна Петровна, у вас розы зимуют лучше, чем мой муж на диване.
— Так я розы люблю, — ответила Анна. — А муж ваш меня пока ничем не убедил.
Марина хохотала так, что едва не уронила ведро.
Уважали Анну в посёлке не за мягкость. Мягкость у неё была, но глубоко, как хороший сервиз: доставалась по праздникам и не всем. Уважали за то, что она говорила прямо, помогала без показухи и никогда не лезла в чужую жизнь первой. Но если чужая жизнь сама приходила к ней на кухню, садилась на табурет и начинала всхлипывать в салфетку, Анна ставила чай, доставала мёд, слушала и потом говорила две-три фразы, после которых у человека появлялось неприятное, но полезное ощущение: теперь придётся жить дальше и думать головой.
Она сделала зарядку у открытого окна.
Десять наклонов. Осторожные повороты плеч. Растяжка для спины. Приседания — не слишком глубокие, колено всё-таки было государством с амбициями. Потом планка на локтях, сорок секунд. На тридцать пятой секунде Анна обычно вспоминала всех своих врагов, на тридцать восьмой — прощала их, на сороковой — решала, что прощение было преждевременным.
После зарядки она умылась холодной водой, собрала волосы в узел, надела тёмные брюки, белую рубашку и мягкий серый кардиган. В зеркало на неё посмотрела женщина шестидесяти лет: ухоженная, суховатая, с умными светлыми глазами, тонкими губами и лицом, которое не обещало лёгкой жизни собеседнику, если тот явился без фактов. Волосы, когда-то каштановые, теперь были с серебром у висков. Анна серебро не закрашивала. Во-первых, лень. Во-вторых, оно ей шло. В-третьих, седина экономила время на объяснение людям, что перед ними не девочка на побегушках.
Она позавтракала овсянкой с яблоком и корицей, выпила крепкий чай, проверила телефон.
От сына было сообщение:
«Мам, мы вечером заедем. Лиза хочет привезти тебе пирог».
Анна посмотрела на экран поверх очков.
Лиза и пирог — это было не кулинарное событие, а дипломатическая операция.
Она набрала:
«Пусть везёт. Я морально готова».
Через минуту пришёл ответ от невестки:
«Анна Петровна, я всё вижу. Пирог нормальный».
Анна усмехнулась.
«Это мы узнаем после вскрытия».
Лиза прислала смеющийся смайлик и следом:
«Вот за это я вас и люблю».
Анна положила телефон на стол, но улыбка осталась.
С Лизой они с первого дня не стали изображать нежность. Когда сын привёл её знакомиться, девушка с короткой стрижкой, острым носом и глазами человека, который в споре не сдаётся из принципа, села за стол, попробовала Аннин борщ и сказала:
— Вкусно. Только я бы чеснока меньше положила.
Анна тогда медленно подняла взгляд.
Сын напрягся так, будто ждал артиллерийского удара.
— А я бы, — ответила Анна, — на первом знакомстве промолчала.
Лиза моргнула. Потом улыбнулась.
— Справедливо.
— Ещё бы, — сказала Анна. — Я редко трачу слова на несправедливость.
С тех пор они и жили. Батлами. Иногда острыми, иногда смешными, иногда такими, что сын хватался за голову и уходил «проверить машину», даже если машина была только что проверена. Но за этой словесной колючестью давно стояло уважение. Лиза не лезла к Анне с жалостью. Анна не лезла к Лизе с советами по браку, пока её не спрашивали. И обе были довольны этим редким видом семейной мудрости.
На работу Анна ездила автобусом до райцентра. Машину она водила, но предпочитала автобус: во-первых, зимой дороги были похожи на полосу препятствий для танков; во-вторых, в автобусе можно было наблюдать людей. А наблюдение, как она считала, заменяло половину газет.
На остановке уже стояли трое: школьник с рюкзаком размером с телёнка, Валентина Сергеевна с сумкой и неизбежной историей про козу, а также Николай Иванович, бывший завхоз, который носил шапку до мая и считал, что правительство лично отвечает за его давление.
— Анна Петровна, — оживилась Валентина Сергеевна. — Вы не представляете, Манька опять к Фёдоровым залезла.
— Почему же не представляю? — Анна застегнула пальто. — Я эту козу уважаю. Целеустремлённость, отсутствие моральных тормозов, ясное понимание чужой капусты.
Школьник прыснул в рукав.
— Так Фёдорова грозит участкового вызвать.
— Пусть вызывает, — сказала Анна. — Участковому тоже надо иногда видеть настоящих преступников.
Николай Иванович хмыкнул.
— Вы всё шутите.
— Нет, Николай Иванович, я тренирую выдержку. Если перестану шутить, начну говорить правду. Люди не готовы.
Автобус подошёл, фыркнул, открыл двери с усталым вздохом. Внутри пахло мокрой тканью, резиной и чьим-то слишком настойчивым одеколоном. Анна села у окна, поставила сумку на колени и посмотрела, как посёлок медленно отъезжает назад: магазин с облупившейся вывеской, почта, клуб, где по пятницам собирались пенсионеры на хор, а по субботам молодёжь на танцы, после которых дворник находил у крыльца доказательства чужой романтики в виде окурков и пластиковых стаканов.
Дорога к райцентру шла вдоль полей. Земля ещё не проснулась для работы, но уже потемнела, напиталась водой, стала тяжёлой и обещающей. Анна любила эту пору. Не красивую в открытую, как май, не щедрую, как август, а честную. Весной всё видно: где забор сгнил, где крыша течёт, где человек осенью поленился, а теперь будет делать вид, что так и задумано.
Архив располагался в бывшем купеческом доме возле старой площади. Двухэтажное здание с толстыми стенами, высокими окнами и лестницей, которая помнила больше подошв, чем местный музей — посетителей. На фасаде облупилась штукатурка, но табличка «Муниципальный архив» была новой, синей, с белыми буквами. Её повесили после ремонта, который закончился там же, где и начался: на табличке.
Внутри пахло бумагой.
Не свежей офисной бумагой, стерильной и глуповатой, а старой: пылью, клеем, картоном, тканевыми переплётами, чернилами, временем. Этот запах Анна любила с молодости. В нём было спокойствие. Люди могли кричать, врать, плакать, жениться, судиться, исчезать, менять фамилии, проклинать соседей, писать доносы, просить справки и уверять, что «точно помнят». Бумага терпела всё. А потом оставляла след.
Следы были Анниной работой.
Она сняла пальто в маленькой комнате сотрудников, надела рабочий халат поверх кардигана и прошла в хранилище. Стеллажи тянулись длинными рядами, коробки стояли по годам, фондам, описям. Здесь нельзя было торопиться. Торопливый архивист — бедствие почти такое же, как уверенный дурак у власти.
— Анна Петровна! — позвала из соседней комнаты молодая сотрудница Катя. — Там мужчина пришёл. Говорит, ему срочно надо подтвердить родство с прабабкой для наследства.
— Все наследства срочные, — отозвалась Анна. — Особенно когда покойники уже не могут возразить.
Катя появилась в дверях, круглолицая, с карандашом в волосах и выражением вечной надежды, что сегодня никто не будет ругаться.
— Он нервный.
— Катенька, нервный мужчина в архиве — это не диагноз, а жанр. Веди.
Мужчина оказался лет сорока пяти, в дорогой куртке, с телефоном в руке и лицом человека, привыкшего, что двери открываются от его голоса. Он сел напротив Анны, не дожидаясь приглашения.
Анна посмотрела на него.
Он через две секунды понял, что сел рано.
— Мне нужна справка, — сказал он, чуть тише. — О родстве. Моя прабабушка, кажется, жила здесь до войны. Фамилия то ли Седова, то ли Садовая. Имя Мария. Или Марфа. Вы найдите.
— Конечно, — сказала Анна. — Сейчас я только свечу зажгу, духов вызову, и Марфа-Мария сама продиктует отчество.
Катя за шкафом тихо кашлянула.
Мужчина нахмурился.
— Вы издеваетесь?
— Пока нет. Пока я экономлю ваше время. Для поиска нужны точные данные: год рождения, место, фамилия, документы родственников, любые подтверждения. «То ли Мария, то ли Марфа» — это не запрос. Это гадание на муниципальном бюджете.
Он открыл рот, потом закрыл. Достал папку. Папка была тонкая. Люди с тонкими папками часто имели толстые ожидания.
Анна приняла документы, разложила их перед собой и сразу увидела несостыковку. В копии свидетельства о браке фамилия была не Седова и не Садовая, а Садовская. Отчество — Фёдоровна. Год — 1912. В другом документе год почему-то стал 1915. В третьем прабабушка внезапно родилась в соседнем уезде, хотя по семейной легенде «всегда жили тут».
Она надела очки, взяла карандаш.
— Вот здесь у вас ошибка. И здесь. И вот эта справка не подтверждает родство, а создаёт красивую иллюзию, что кто-то очень хотел его подтвердить.
— То есть?
— То есть или ваша семья плохо помнит, или кто-то из родственников в своё время очень творчески общался с документами.
— Вы хотите сказать, подделка?
— Я хочу сказать, что бумага нервничает. А когда бумага нервничает, я начинаю задавать вопросы.
Он уже не выглядел начальником собственной судьбы. Он выглядел человеком, который впервые понял, что прошлое не обязано быть удобным.
Таких людей Анна видела часто. Они приходили за подтверждением легенды, а находили жизнь: внебрачных детей, вторые браки, исчезнувших мужей, смену фамилий, судимости, усыновления, разделы имущества, письма, жалобы, протоколы, просьбы о помощи, отказы. Прошлое было не картиной в рамке, а кухней после большого семейного праздника: следы везде, запахи разные, и кто-то обязательно разбил чашку, но молчит.
К полудню Анна успела разобрать три запроса, отругать Катю за неправильную закладку в деле и принять звонок из администрации, где очередной новый специалист хотел «быстренько посмотреть все документы по земле за сто лет».
— Быстренько, — повторила Анна в трубку. — Молодой человек, за сто лет здесь успели родиться, умереть, жениться, развестись, раскулачиться, эвакуироваться, вернуться, поссориться за межу, передвинуть забор, потерять межевой план и написать семь жалоб. Быстренько у нас только чай остывает.
После обеда она спустилась в читальный зал. Там сидела студентка, писавшая работу о женщинах в послевоенном посёлке. Девочка была старательная, но смотрела на документы так, словно боялась потревожить их чувства.
— Не жалейте бумагу, — сказала Анна, положив перед ней опись. — Бумага пережила больше мужчин, чем вы пока видели. Открывайте.
— Анна Петровна, а как понять, где правда? — спросила студентка. — Вот в отчёте написано одно, в письмах другое, в воспоминаниях третье.
Анна остановилась.
Это был хороший вопрос.
— Правда редко лежит на первой странице, — сказала она. — Её обычно прячут между строк. Смотрите, кто пишет. Зачем пишет. Кому выгодно. Чего не написал. Где вдруг стал вежливым. Где слишком подробно оправдывается. Люди врут словами, но выдают себя пустотами.
Девочка быстро записала.
— Пустотами, — повторила она.
— Только не делайте из этого красивую цитату, — сухо сказала Анна. — А то получится, будто я умерла и стала мудрой. Я пока просто вредная и опытная.
К вечеру небо затянуло серой ватой. Анна вышла из архива последней, как почти всегда. Закрыла дверь, проверила замок, поправила шарф. Площадь была мокрой после короткого дождя, фонари отражались в лужах, на остановке толпились люди. Она купила в маленькой лавке у вокзала пакет молока, пачку дрожжей и два лимона. Лимоны были дорогие и подозрительно красивые.
— Турецкие, — сказал продавец.
— Они сами признались или вы выбили показания? — спросила Анна.
Продавец, давно привыкший, только махнул рукой.
Дом встретил теплом.
Анна зажгла свет в прихожей, переобулась, поставила сумку на лавку. На кухне было тихо, чисто и спокойно. Она любила возвращаться в дом, где каждая вещь знала своё место. Не потому, что была фанатиком порядка. Просто порядок экономил жизнь. Когда человек знает, где соль, где иголка, где свечи, где лекарства и где документы, он меньше зависит от хаоса. А хаос, по наблюдениям Анны, и без помощи людей прекрасно размножался.
Она переоделась в домашнее платье, повязала фартук и вышла в огород до темноты. Земля пружинила под сапогами. У забора уже пробивались тюльпаны. Возле теплицы стояли бочки для воды, накрытые крышками. На старой яблоне висела кормушка. В дальнем углу, у сарая, были сложены дрова — ровно, под навесом, как Андрей учил. Анна провела ладонью по верхнему полену.
— Видишь? — сказала она в пустоту. — Не развалилась без тебя.
Потом помолчала.
— Хотя могла бы из вредности.
Ветер шевельнул сухую траву возле забора. С соседского двора донёсся голос Валентины Сергеевны, ругавшей Маньку. Коза отвечала коротким возмущённым меканьем, в котором явно слышалось: «А доказательства у вас есть?»
Анна засмеялась.
Она любила свой посёлок. Не восторженно, не слепо, не как открытку. Любила с трезвым пониманием, что здесь люди знали друг о друге слишком много, дороги ремонтировали слишком редко, а зимой сугробы возле магазина превращались в испытание для тазобедренных суставов. Но здесь была земля, которую можно потрогать. Соседи, которых можно обругать и потом накормить. Дом, который держал тепло. Могилы тех, кто был важен. И жизнь, собранная руками, а не купленная готовой картинкой.
Сын с Лизой приехали в семь.
Машина затормозила у ворот, хлопнула дверца, и через минуту в прихожую вошёл её единственный сын Павел — высокий, широкоплечий, уже с седыми нитями в тёмных волосах, но для Анны всё ещё мальчишка, который однажды засунул в чайник пластмассового динозавра, потому что «ему тоже жарко хотелось». За ним появилась Лиза с коробкой.
— Не начинайте, — сказала невестка сразу. — Пирог нормальный.
— Лиза, я женщина пожилая, но не слепая. Дайте улику.
Павел поцеловал мать в щёку.
— Мам, ты как?
— Вертикально. Это уже неплохой показатель.
— Давление мерила?
— Мерила.
— И?
— Оно тоже вертикально.
Лиза фыркнула, поставила коробку на стол и открыла. Пирог был румяный, с яблоками, чуть неровный по краям, пах корицей и маслом.
Анна наклонилась.
— Выглядит съедобно. Даже подозрительно.
— Я старалась.
— Вот это меня и пугает.
Они ужинали картофельной запеканкой, солёными огурцами и салатом из свёклы. Разговор шёл обычный: работа Павла, новая начальница Лизы, соседский ремонт, цены, посевы. Павел пытался уговорить мать поставить в доме видеодомофон.
— Зачем? — спросила Анна.
— Безопасность.
— Паша, у меня соседка Валентина Сергеевна видит через занавеску лучше любой камеры. Вчера она сообщила мне, что почтальон был в новых ботинках и, возможно, с плохими намерениями.
— Мам.
— Что «мам»? У нас тут система наблюдения на человеческом ресурсе.
Лиза, жуя огурец, сказала:
— Анна Петровна, а если серьёзно, одной жить всё-таки…
Анна посмотрела на неё.
Лиза выдержала взгляд. Хорошая девка. Не отвела глаза, не засюсюкала.
— Если серьёзно, — сказала Анна, — я не одна. Я с собой. Компания сложная, но проверенная.
Павел вздохнул.
— Мы просто волнуемся.
— Волнуйтесь. Это полезно для тонуса семейных чувств. Только не пытайтесь упаковать меня в вату. Я в ней задохнусь и явлюсь вам ночами с претензиями.
Лиза подняла вилку.
— Вот поэтому я и говорю Паше: не трогай мать, она нас переживёт из принципа.
— Умная женщина, — одобрила Анна. — Не зря я тебя терплю.
— А я вас.
— Нахалка.
— Учусь у лучших.
Павел посмотрел на них обеих и покачал головой.
— Иногда мне кажется, что вы сговорились.
— Поздно заметил, — сказала Лиза.
Анна впервые за день рассмеялась по-настоящему.
После ужина Павел помог ей вынести из кладовки старый ящик с банками, проверил лампочку в коридоре, хотя она и так работала, и долго стоял у двери, не решаясь уйти.
— Мам, ты правда нормально?
Анна сразу услышала в его голосе мальчика. Не взрослого мужчину, не мужа Лизы, не специалиста на работе, а того самого мальчика с динозавром в чайнике. Она положила ладонь ему на рукав.
— Паша, я скучаю по твоему отцу. Это не болезнь. Это просто часть меня. Я нормально.
Он кивнул, но глаза у него стали влажными.
— Он бы тобой гордился.
— Он бы сказал, что я опять купила неправильные гвозди и слишком остро разговариваю с людьми.
— И гордился бы.
— Возможно, — мягко сказала Анна. — Но сначала всё равно про гвозди.
Когда они уехали, дом стал тише, но не пустее. На столе осталась половина пирога, и Анна, отрезав маленький кусок, признала, что пирог действительно нормальный. Даже хороший. Но Лизе она скажет завтра, чтобы не расслаблялась.
Она вымыла посуду, протёрла стол, проверила дверь. Потом достала из рабочей сумки папку с копиями документов — не служебных, домой она оригиналы не носила никогда, — и села в кресло у лампы. Ей нужно было дочитать одно старое дело для краеведческой заметки: крестьянская жалоба середины XIX века, вдова спорила с родственниками мужа за землю. Почерк был неровный, фразы — канцелярские, но за ними слышался живой голос женщины, которую пытались выдавить из собственного дома.
Анна читала медленно, карандашом отмечая поля.
«…оставшись без защиты…»
«…родня мужа утверждает…»
«…свидетели переменили показание…»
«…землю обрабатывала собственными трудами…»
Она сняла очки и потерла переносицу.
— Ничего нового, — сказала она тихо. — Век меняется, мерзавцы экономят на фантазии.
За окном стемнело. В стекле отражалась комната: лампа с тёплым абажуром, книжный шкаф, кресло, фотография Андрея на комоде, аккуратные стопки бумаг на столике. Женщина в отражении выглядела усталой, но не сломанной. Анна встретилась с ней взглядом и чуть прищурилась.
— Ну что, Грин, — сказала она себе. — Ещё один день прожили. Без восторга, но достойно.
Фамилию Грин она носила от мужа. В девичестве была Громова, но за сорок лет привыкла к короткому, чуть чужому звучанию. Андрей шутил, что с такой фамилией ей надо выращивать английский газон и смотреть на соседей с колониальным неодобрением. Газон Анна не выращивала. Вместо газона у неё были грядки, цветы, смородина, крыжовник, три куста роз и один упрямый пион, который каждый год делал вид, что погиб, а потом вылезал из земли с видом оскорблённого победителя.
В десять часов она почувствовала неприятную тяжесть в груди.
Сначала не придала значения. Возраст, день, автобус, архивная пыль, разговоры. Она встала, прошла на кухню, налила воды. Сделала глоток. Тяжесть не ушла. Наоборот, стала глубже, будто кто-то положил на грудную клетку плоский камень и медленно надавил.
Анна замерла у стола.
— Только не драматизируй, — сказала она себе.
Сердце ударило неровно. Один раз. Второй. Потом будто сбилось с шага.
Она поставила стакан. Очень аккуратно. Стекло стукнуло о столешницу тихо, но в этой тишине звук показался резким.
Нужно было взять телефон.
Телефон лежал в комнате, на кресле.
Смешное расстояние. Десять шагов. Дом, где она знала каждую половицу. Кухня, коридор, кресло. Десять шагов — не путь, а насмешка.
Анна сделала первый шаг и почувствовала, как пол под ногами стал зыбким. Не закружился, нет. Просто вдруг перестал быть надёжным. Она ухватилась за косяк. В груди жгло. В левую руку пошла тупая тяжёлая боль.
— Вот же дрянь, — выдохнула она.
Не страх пришёл первым. Раздражение.
Нелепое, злое раздражение человека, у которого были планы: завтра пересадить рассаду, позвонить в администрацию, вернуть студентке опись, сказать Лизе, что пирог получился терпимым, но яблоки надо резать тоньше. Смерть, если это была она, выбрала момент безобразно невоспитанный.
Анна попыталась идти дальше.
В коридоре потемнело по краям зрения. Фотография Андрея на комоде расплылась. Ей показалось — или захотелось показаться, — что он смотрит уже не насмешливо, а тревожно.
— Не смотри так, — прошептала она. — Я ещё не решила.
Она протянула руку к креслу. Пальцы скользнули по шерстяному пледу. Телефон лежал совсем рядом, экраном вверх. Она почти коснулась его.
Сердце ударило ещё раз — больно, глухо, как кулак в закрытую дверь.
И вдруг исчез звук.
Не стало холодильника, ветра, далёкого собачьего лая, собственного дыхания. Только тишина — плотная, ватная, невозможная.
Анна успела подумать, что это очень обидно: прожить шестьдесят лет, разбирать чужие судьбы по документам, пережить любовь, смерть мужа, взросление сына, ремонт крыши, соседскую козу, реформу архивного учёта, три семейных скандала из-за салатов — и упасть в собственном коридоре, не дотянувшись до телефона каких-то жалких десяти сантиметров.
Потом пол ударил её в плечо.
И темнота сомкнулась сразу, без красивых видений, без света в конце туннеля, без голосов, без торжественной музыки.
Просто — щелчок.
Как будто кто-то закрыл старое архивное дело.
И поставил на обложке дату.