Желания которые сбываются.

Глава 7

Я никогда не думал, что буду бояться тишины.

Переговоры, сделки, перелёты — всё это я умел контролировать. Там были цифры, условия, риски. Даже проигрыш можно было просчитать. Принять. Пережить.

А здесь — ничего нельзя было просчитать.

Я сидел в машине, глядя на тёмное окно больницы, и впервые за много лет не понимал, что делать дальше. Я узнал, что у меня есть сын — и в тот же день понял, что могу его потерять.

Восемь лет. Восемь лет, которых у меня не было.

Я злился на Марину. На себя. На то, что тогда выбрал не нас, а удобное «потом». Мне казалось, что время подождёт. Что жизнь — это длинная дистанция, где главное не останавливаться.Я ошибся.

В палате лежал мальчик, который смотрел на меня без упрёка. Который не знал, что я должен был быть рядом с самого начала. Который просто принял меня — сразу, без условий.

Я не знал, смогу ли стать хорошим отцом. Не знал, простит ли меня Марина. Не знал, что будет дальше.

Но я знал одно: если я уйду сейчас — я потеряю их навсегда.

И когда я открыл дверь палаты, Новый год перестал быть просто датой.

Новый год мы встречали в палате.

За окном тихо падал снег. Хлопья липли к стеклу и таяли, оставляя прозрачные дорожки, будто время само стирало следы. Больничный двор был почти пустым, и казалось, что весь мир на эту ночь сузился до нескольких метров вокруг нас.

Марина поставила маленькую ёлку на подоконник. Она была искусственной, чуть перекошенной, но Саша смотрел на неё так, будто это была самая красивая елка на свете.

— Она почти как живая, — сказал он и осторожно потрогал ветку.

Мы украшали её бумажными звёздами, которые он вырезал днём. Он старался держаться бодро, но я видел, как иногда его движения замедлялись, а взгляд становился усталым.

Я принёс мандарины и тихо включил гирлянду. Тёплый свет разлился по палате, и на несколько минут больничные стены перестали быть больничными.

— Мам, — спросил Саша вечером, — а Дед Мороз правда читает письма?

Марина улыбнулась — мягко, но с той осторожностью, которая появляется у взрослых .

— Правда.

— Все-все?

— Все.

Он кивнул, будто принял важное решение.

Писал он долго, высунув язык и старательно выводя буквы. Иногда перечитывал написанное, хмурился, исправлял. Я делал вид, что не смотрю, но не мог отвести взгляд.

Ночью, когда он уснул, Марина взяла письмо. Я видел, как дрогнули её руки.

Она читала молча. Потом отвернулась к окну, и я понял — плачет. Тихо, так, чтобы никто не услышал.

Меня в палате не было, когда она записывала сообщение. Я уехал в командировку — глупое слово, за которым тогда ещё пытался спрятаться.

Телефон был недоступен.

А письмо осталось лежать на тумбочке —аккуратно сложенное. Я так и не решился его прочитать.