Желанная жизнь, нежеланная смерть

Желанная жизнь, нежеланная смерть

Часто, рвано дыша, вампир, которому априори не требовалось дыхание, склонился над шеей возбужденной жертвы. В подобные моменты охоты кровь возбужденно кипела, возобновляя сердечный ритм мертвеца. Его глаза лихорадочно блестели от предвкушения желанного ужина. Девушка слабо подрагивала в его жесткой, но желанной хватке. На краткий миг, сомневаясь в правильности своих действий, она вздрогнула, широко распахивая наивные человеческие глазки с расширенными зрачками. Упираясь руками о напряженные от кровавой жажды плечи мужчины, она отстранилась, словно впервые оглядывая своего спутника. На мгновение вампир позволил себе прикрыть глаза — и вот он, плачевный результат собственной ошибки. Навеянный дурман отступил от его жертвы, частично возвращая способность трезво мыслить.

Неприятная оплошность...

В этот миг она была похожа на лань. Испуганную, уже попавшую одной ногой в капкан добычу, которая предпринимала жалкие попытки вырваться из жестокой ловушки, еще не понимая, что это возможно сделать лишь лишившись жизни. С позволения охотника, разумеется. Или другого, более сильного хищника, который будет в силах отобрать себе лакомый кусочек в личное пользование. Недолговечное, само собой. Любая еда имеет свой срок годности. Люди никогда не были настолько ценными, чтобы столь горделивые и эгоистичные существа, как вампиры соревновались между собой. Порой, то и дело, между какими-то кланами вспыхивали междусобойчики, но до смертоубийства доходило редко. В основном молодняк из свежеобращенных храбрился и в конечном счете нарывался на предсказуемые неприятности, либо же чистокровные выбирали сильнейшего среди своих.

И хищнику ой, как сильно не хотелось терять жертву из своих обманчиво ласковых объятий. Он открыто улыбнулся, не обнажая при этом удлинившихся клыков. Сопереживающе склонив голову к плечу, состроил виноватое выражение лица и с заметным надрывом в голосе тихо прошептал:

— Я тебе сделал больно? Прости... я не хотел...

И посмотрел на пойманную в клетку доверчивую птичку, только что окончательно разодравшую свою крылышки в кровь. Притихшая добыча замерла в нерешительности.

Поверила или не поверила?

Вот на мгновение тонкие девичьи бровки хмурятся, а слабо окрашенные малиновой помадой губки плотно сжимаются в тонкую полоску, словно сдерживаясь, но яро желая сказать что-то...

...колкое, но не острее вампирских клыков.

...острое, но не ядовитее вампирских когтей

...едкое, но не опаснее вампирской слюны.

Но... девушка безвозвратно тонет в омутах превосходных гипнотических глаз. Спроси ее сейчас: «Какого цвета зрачки, в которые ты столь самозабвенно глядишь, не отрывая болезненно жаждущего взгляда?» — и она не сможет ответить. Лишь тихо, завороженно вздохнет, словно заводная кукла с заранее приготовленным ответом: «Самого красивого на земле...»

Потому что перед его смертельным обаянием не устоять обычной слабой человечке.

Жертва сама тянется к вампиру, подобно мотыльку на обманчиво приветливый огонек. Сама льнет к его груди, виновато улыбаясь за свой внезапный испуг и то, что позволила сомневаться в своем любимом. Она стыдливо опускает голову, протягивая руки и нежно обвивая ими шею мужчины. Вампиру не нравится ее раскованность. Но и возиться более он не желает. Потому не отшвыривает от себя, когда она, ластясь, касается его шеи.

Он лишь обманчиво мягко перехватывает оба ее запястья одной своей рукой, отводя от чувствительной зоны и перекладывая на свои плечи. Вновь целует. Она млеет, растворяясь в собственных ощущениях, а он едва сдерживает раздражение от чрезмерно томительного ожидания и до неприличия растянутой прелюдии.

И без того слишком много времени потратил на одну очередную человечку. Казалось бы, вот она — желанная еда. Сама ластится. Доверительно шепчет на грани сорванного голоса: «Люблю тебя...». Три слова, тысячи раз сказанные ему. Тысячи раз, вырвавшиеся на волю в качестве молитв, просьб, требований и, как сейчас, признаний.

Вроде бы даже на сей раз искренне. Он уже не желает разбираться в людских чувствах. Просто дает, а потом берет свое. Словно поливая деревце, чтобы в будущем сорвать мясистые, истекающие сочной кровью плоды, насквозь пропитанные самой желанной жидкостью.

От бесконтрольной жажды убивать его «спасало» лишь проклятие, некогда наложенное одним до мерзости талантливым священнослужителем еще добрые пару сотен лет назад. Какой-то жалкий ублюдок кузнеца смог наложить на него! Него! Высшего чистокровного какое-то мерзотное проклятие, ограничивающее его суть! И до сих пор вампир был вынужден терпеть эту гадость, называемую отношениями. Всю свою бессмертную жизнь вплоть до упокоения.

Он каждый проклятый раз был вынужден ждать согласия, словно пес, преданно ждущий очередную подачку у хозяйских ног. Обязан проявлять искреннюю радость, обгладывая кости... Мало кто говорил о смерти рядом с ним. Он желал услышать разрешения испить крови, словно каждый глоток был пиром мирового уровня. Десертом, созданным командой лучших поваров. Потому что достаточно одного «хватит» и он не сможет продолжать использовать свою жертву.

Потому он никогда не был сыт полностью.

Его проклятие — обоюдное согласие. И если с его стороны все было кристально чисто, то добиться расположения людей, как оказалось, достаточно проблематично. Он раз за разом примерял на себя различные маски: и отвязный гуляка, и скромный мальчишка... в зависимости от того, кто становился его очередной целью.

— Если ты не хочешь, — он тяжело вздыхает, судорожно облизывая пересохшие губы. Милую добычу опаляет стыд, а вампир внутренне не устает глумиться над человеческой простотой и так кстати вспыхнувшему стыдливому румянцу на девичьих щеках. Не позволяя себе большего, чем ядовитые мысли и легкий гипноз. Он давил мягко, ненавязчиво. Как давят, например, лимоны. Сначала разминая, позволяя фрукту пустить первый сок и лишь потом выжимая до капли. — Я мгновенно прекращу.