Жемчужина в долгах

Пролог

У меня три правила, и первое старше меня самой: у бедных не крадут.

Это не доброта. Доброту я оставила в том переулке, где росла, — вместе с молочными зубами и верой, что кто-то придёт и спасёт. Просто у бедных нечего брать, кроме последнего, а последнее я не трогаю. Кошель торговца, перстень с пальца того, кто перстней не считает, печать с замка, который и так заложен трижды, — пожалуйста. Но не хлеб со стола, где этот хлеб один на всех.

За двенадцать лет я ни разу не нарушила первое правило. И именно поэтому в Нижнем городе моё имя произносят так, как другие произносят имена духов-покровителей: тихо, на всякий случай, чтобы услышала. Сорока. Та, что берёт только блестящее. Та, что не попадается.

Второе правило: не работать с теми, кто называет цену прежде, чем назвал себя.

Человек напротив меня нарушил его за нас обоих.

Мы сидели в задней комнате чайной, где пахло жжёным сахаром и сыростью, и стены были такие тонкие, что я слышала, как за ними считают медяки. Он положил на стол мешочек. Тот лёг тяжело, мягко, с тем особенным шорохом, какой издаёт только настоящее золото, — золото не звенит, золото вздыхает. Я не притронулась.

— Сначала имя, — сказала я.

— Имена дороже золота, госпожа Сорока. — Он улыбнулся ртом, не глазами. Лицо у него было гладкое, ухоженное, из тех, что забываешь сразу, как отвернёшься, — а это куда опаснее, чем шрам через всю щёку. Шрам хотя бы честен. — Скажем так: я говорю за людей, которым нужна одна вещь. Маленькая. Круглая. Очень хорошо охраняемая.

— Вещей на свете много.

— Жемчужина Удачи. — Он произнёс это легко, как заказывают вторую чашку чая.

Я не дрогнула. Это тоже своего рода ремесло — не дрожать, когда тебе под нос кладут собственную смерть и называют её работой. Жемчужина Удачи. Родовой амулет Лазурного Нефрита. Не побрякушка богача — сердце клана, на котором держатся их вода, их удача, их право зваться кланом вообще. Драконы из-за неё не просто убьют. Драконы из-за неё будут искать долго, с удовольствием, и найдут.

— Нет, — сказала я и встала.

— Сядьте, Сорока.

И вот тут он наконец достал то, ради чего пришёл. Не золото — золото было приманкой. Из рукава он вынул узкую полоску бумаги и развернул её на столе двумя пальцами, бережно, будто что-то живое.

Я узнала почерк. Свой собственный. Список — кому, когда, что и за сколько. Двенадцать лет работы, аккуратно переписанные чужой рукой. Имена тех, кто мне платил. Имена тех, у кого я брала. И то единственное имя, которое не знал никто, кроме меня и могильной плиты, под которой оно лежало.

— У вас прекрасная репутация, — сказал он мягко. — Та, что берёт только блестящее. Та, что не попадается. Было бы жаль, если бы завтра в Нижнем городе узнали, что Сорока вот уже год тихо сдаёт своих заказчиков страже. Это ведь неправда. Но правда — товар куда более скоропортящийся, чем ложь, вы не находите?

Я смотрела на полоску бумаги и считала выходы. Один за его спиной, через кухню. Один — окно, узкое, но я, бывало, уходила и через поуже. Можно было уйти прямо сейчас, и он бы меня не догнал. Но бумага осталась бы у него. А с ней — двенадцать лет. Имя на плите. Всё, что у меня было, кроме рук и наглости.

Третье моё правило самое короткое: репутация — это всё, что нельзя украсть обратно.

Я села.

— Сроки, — сказала я.

Улыбка добралась наконец и до его глаз, и от этого мне стало по-настоящему холодно.

— Я знал, что мы поладим. — Он подвинул ко мне мешочек. — Половина сейчас. Половина — когда Жемчужина окажется у меня. У вас десять дней. На одиннадцатый ваш красивый список читают вслух на площади.

— А кому она нужна, ваша круглая вещь? — Я не ждала ответа. Я никогда не жду ответа, я спрашиваю, чтобы посмотреть, как соврут.

— Коллекционеру, — сказал он. — С очень дурным вкусом и очень длинными руками.

Он соврал гладко, без шва. Тогда я этого ещё не знала — что за «коллекционером» стоят люди, которым нужна не жемчужина, а трон под чужим главой клана; что амулет — лишь первый камень в лавине, которая должна была похоронить весь Лазурный Нефрит; что десять дней спустя я выбегу из охраняемого дома с этой проклятой штукой в кармане, прижатая к чужой груди, целуя незнакомца так, будто от этого зависит жизнь.

Зависела, кстати.

Но в тот вечер я знала только одно: я взяла заказ, который нарушал второе моё правило и грозил первому, ради того, чтобы спасти третье. И, забирая со стола тяжёлый, вздыхающий мешочек, я ещё думала, что самое страшное в этой истории — драконы.

Какая же я была дура.