Жена-беглянка и кондитерская "Старая сказка"

Глава 1. Осознание

Приступ скрутил внутренности так внезапно, что она даже не успела дойти до дивана, просто осела на пол по пути из коридора, и теперь каждая попытка вдохнуть превращалась в мелкую, вибрирующую дрожь, сотрясавшую ребра.

Сознание цеплялось за простые вещи: за пятно на потолке, оставшееся после протекавшей крыши, за царапину на плинтусе, которую оставил Сережка своим игрушечным грузовиком, когда ей наконец удалось выпросить у бывшего мужа разрешение забрать мальчика на выходные. Сережка. Сын. Мысль о нем ударила сильнее, чем боль в груди, и Яна вдруг поняла с пугающей ясностью, что сейчас не встанет. Что эти секунды — последние.

Кто же теперь за ним проследит?

Яна хотела закричать, но вместо этого просто выдохнула — долго, медленно, чувствуя, как воздух выходит из легких последний раз.

А потом была вспышка.

Свет ворвался в сознание раскаленным ножом, разрезая мысли, воспоминания, саму суть того, что она считала собой. В следующее мгновение последовал провал — не падение, а именно провал, словно пол под ногами исчез, и она рухнула в пустоту, которая пахла озоном и горелой плотью. В этой пустоте не было времени. Не было пространства. Было только движение — стремительное, необратимое, сминающее сознание в тугой комок, который затем с силой расправили, вталкивая обратно в материю.

Боль вернула ее к жизни.

Яна попыталась вдохнуть, и легкие наполнились не воздухом, а огнем. Жжение растеклось по венам, как кислота — от груди к плечам, от плеч к локтям, от локтей к кончикам пальцев. Каждая клетка тела полыхала, и этот огонь не снаружи, он шел изнутри, выжигая что-то старое, ненужное, освобождая место для нового. Яна хотела закричать, но горло свело судорогой, и из груди вырвался только хриплый, рваный выдох.

Она лежала на чем-то жестком и холодном. Камень. Шершавый, неровный камень впивался в щеку, и запах сырости и плесени заполнил ноздри. Веки казались налитыми свинцом, но Яна заставила себя открыть глаза.

Серый каменный потолок нависал низко, всего в двух метрах над головой. По стенам стекала влага, оставляя темные разводы на известковой кладке. Единственный источник света — узкое окно под самым потолком, забранное толстыми прутьями, — пропускало лунный свет, который ложился на пол косым прямоугольником, высвечивая солому в углу и ржавые кольца, вмурованные в стену. Камера. Она была в камере.

Тело слушалось плохо. Яна попыталась приподняться на локтях, но руки дрожали, и она снова упала, ударившись подбородком о камень. Боль в челюсти оказалась неожиданно резкой, почти приятной после того разлитого огня, который продолжал жечь вены. Она сфокусировала взгляд на собственных руках — тонкие, бледные пальцы. Это были не ее руки. Руки Яны были шире в кости, с мозолями на ладонях от постоянной работы с тестом, с вечно обожженными кончиками пальцев. Эти руки принадлежали кому-то другому — молодому, изнеженному, никогда не знавшему, что такое месить тесто в четыре утра.

И в этот момент в голову ударило.

Воспоминания хлынули потоком, не спрашивая разрешения, вплавляясь в сознание, как расплавленный металл в форму. Яна зажмурилась, вцепившись пальцами в каменный пол, но это не помогало. Картинки сменяли друг друга с такой скоростью, что она не успевала их осмысливать — только чувствовать.

Вот она — нет, не она, а та, чье тело теперь принадлежало ей, — стоит перед высоким зеркалом в тяжелом платье из серебристой парчи, и горничная затягивает шнуровку корсета так, что перехватывает дыхание.

Ее зовут Лира эш'Кайрос. Двадцать четыре года. В зеркале отражается тонкое лицо с острыми скулами, светлыми волосами, собранными в сложную прическу, и глазами цвета выцветшего неба.

Вот она же — сидит за длинным столом в большом зале, напротив мужчины. Дамиан эш’Кайрос. Муж. Яна увидела его чужими глазами — высокий, с тяжелой челюстью и черными волосами.

Он смотрит на Лиру так, словно перед ним пустое место. Он всегда смотрит на нее так. Женился по долгу — род Лиры, графы эш'Ферро, владеют землями на юге и тремя медными рудниками, которые так нужны его роду. Терпит ее только благодаря этому.

Сын. Мальчик. Образ вспыхнул в памяти Лиры с такой отчетливостью, что Яна вздрогнула. Кайден, шесть лет. Темные волосы, как у отца, и светлые глаза, как у матери. Мальчик сидел на подоконнике в детской, сжавшись в комок, и смотрел в окно на тренировочный плац, где другие дети — сыновья офицеров и аристократов — бегали, кричали, превращались в маленьких дракончиков, неуклюжих, но крылатых. Кайден не превращался. Кайден, по словам лекарей, вообще мог никогда не превратиться, и в их кругах, где драконья кровь определяла все, это было хуже болезни. Это было проклятием.

Лира ненавидела его. Яна прочитала эту ненависть в воспоминаниях — тупую, глухую, женскую ненависть к ребенку, который стал причиной всех ее бед. Если бы Кайден родился нормальным, Дамиан хотя бы раз посмотрел на нее с одобрением. Если бы Кайден оказался сильным, ее род не шептался бы за спиной, что она — бракованный товар. Если бы Кайден, если бы Кайден, если бы Кайден.

Гнев поднялся в Яне такой внезапный и такой сильный, что она села, проигнорировав жжение в венах. Этот гнев был ее собственным, не— материнский, слепой, яростный. Лира ненавидела своего сына. Яна ненавидела Лиру с той же силой, с какой любила своего.

Она не знала этого мальчика. Она никогда его не видела. Но каждая клетка ее тела, каждая память о Сереже, о его первых шагах, о его смехе, о том, как он прижимался к ней после ночного кошмара, — все это кричало внутри нее: ребенок не должен быть брошен. Ребенок не должен быть ненавистен. Ребенок не должен быть один в этом мире, где даже мать отворачивается от него.