Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 2

Ольга

Когда я была еще совсем юной, то думала, что любовь — это когда человек всё время хочет быть с тобой рядом.

Потом выросла и поняла: любовь — это когда человек «всё равно» остаётся рядом. Даже если хочет уйти. Даже если ему скучно, неудобно, невыгодно. Он остаётся. Потому что ты — его дом. Ты — его жизнь. Его семья!

С Игорем раньше было так. Он носил меня на руках — буквально. Когда я сломала ногу, когда я просто капризничала, когда хотела почувствовать себя девочкой, и чтобы меня взяли на ручки.

Потом стало меньше. Потом стало реже. Потом — никогда.

Я пыталась не замечать. Говорила себе, что это усталость. Что мужчины переживают беременность по-своему. Что ему просто тяжело. Ответственный бизнес. Отец с болеет. Мать в депрессии. Но когда ссоры стали длиннее, чем объятия, я начала бояться. Что проснусь — а он уже не здесь. Или я уже не та.

Я начала бояться. Что проснусь — а он уже не здесь. Или я уже не та.

С этой мыслью я каждое утро трогаю подушку рядом — и только потом открываю глаза. Ткань под ладонью чуть прохладная, с еле уловимым запахом его тела и волос — смесь кофе, пены для бритья и чего-то железистого как монетки. Если она теплая — значит, он ещё дома. Если холодная — значит, уже ушёл. Я лежу и прижимаю руку к простыне, будто так можно выпросить его присутствие, втянуть его обратно в этот момент.

Когда-то я знала: стоит открыть глаза — и он там. Игорь наклонится, коснётся губами моего лба. Сейчас он просто исчезает. Тихонечко. Как сквозняк.

Иногда мне кажется, что я тоже исчезаю. Мои движения стали медленнее, шаги — тише, даже голос — ниже. Я как будто стараюсь не потревожить этот хрупкий, зыбкий покой, в котором он ещё остаётся. В комнате. В жизни. Со мной.

Пальцы сжимаются на животе, как будто я держу себя в кулаке. Малыш внутри не шевелится. Он, как и я, затаился. Мы вдвоём учимся быть незаметными.

Я провожу ладонью по телу — кожа натянута, горячая, грудь стала тяжёлой, налитой и даже иногда ноет. Поясница тянет — знакомая боль, как в тот день, когда начались стимуляции. Тогда я тоже лежала и терпела. У боли был смысл. Сейчас — страх.

Я сглатываю. Во рту сухо, будто съела комок пыли. Хочется воды, но не хочется вставать. Пусть мир подождёт. Пусть всё остановится, хотя бы на секунду. Я просто хочу дышать. Медленно. Неслышно.

В этот момент телефон, лежащий на стеклянном журнальном столике, оживает. Вибрация сначала легкая, но потом становится навязчивой — как настойчивое постукивание в дверь, когда ты точно не хочешь открывать.

Экран светится — «Мама».

Я не сразу беру трубку. Просто смотрю, как её имя дрожит в прямоугольнике экрана, пока сердце отбивает сухой, глухой ритм.

Наконец, провожу пальцем и прижимаю телефон к уху.

— Да, мам. Привет.

— Оля, ты не забыла, что у Леры сегодня день рождения? — голос мамы бодрый, будто не может быть ничего срочного, кроме этой даты.

— Помню, — отвечаю, и слышу, как в голосе у меня хрип. Потому что помню, что мой муж на дух не переносит мою сестру.

— Ты что, спала?

— Нет… просто… лежала.

Молчание на том конце. Мама умеет молчать с подтекстом — не обвиняя, но как бы намекая: как ты могла не поздравить свою кровиночку?!

— Как Игореша? — спрашивает она, и я чувствую, как меня тут же сжимает где-то под рёбрами.

— Хорошо, — тихо говорю. — Умчался в офис. У него срочные дела.

— Понятно, — устало вздыхает родительница.

— Но Лерочку, ты все равно сегодня поздравь. Она обрадуется. Как-никак юбилей. Двадцать пять не каждый год бывает.

Я улыбаюсь, но это какая-то кривая, однобокая улыбка, которую не видно и не чувствуешь лицом.

— Конечно, — говорю. — Куплю самый большой букет.

— На выходных, как и договаривались — посидим, отметим.

— Конечно.

— Всё, целую.

Бип. Разговор окончен.

Я откладываю телефон, смотрю в потолок. Тот самый белый, натяжной потолок с точечными светильниками по периметру.

Сегодня день рождения Валерии. Моей младшей сестры. Я должна собраться. Улыбнуться. И поехать поздравить именинницу.

Я провожу ладонью по животу.

— Поедем поздравлять тётю, малыш? — шепчу.

Игорю ничего не буду говорить. Он все равно на встрече. И Лера его бесит. Это даже не скрывается. Её щебет, её манера перебивать, её шумный смех — всё в ней его раздражает.

В ванной шумит вода — я включаю кран, чтобы не слышать собственные мысли. Вода течёт, и я смотрю на свои руки в зеркале — пальцы чуть дрожат. Слишком худые стали, костлявые. Кожа как будто стала тоньше. Раньше Игорь целовал мои пальцы. Говорил, что у меня руки пианистки. Теперь я сама себе кажусь больничной версией себя.

Я включаю душ, долго стою под тёплыми струями, потом долго выбираю, что надеть. Нахожу белую хлопковую блузку и лавандовую юбку, которую купила в Италии. На ноги — балетки.

Маленькая коробочка с серёжками — подарок Лере — лежит у зеркала. Я выбирала их неделю назад, ещё тогда надеялась, что к этому дню всё станет легче. А не стало.

В такси я держу коробочку на коленях, как будто это что-то важное. Малыш шевелится — лёгкий толчок, как напоминание, что я не одна.

По пути прошу таксиста остановится у цветочного магазина.

Букет выбираю долго. Слишком долго. Продавщица смотрит с лёгким раздражением, но я не спешу. Это ведь не просто букет — это подарок сестре.

Останавливаюсь на пышной охапке нежно-розовых пионов. Лера любит розовое. Глупо, по-детски, до сих пор — но любит.

Запах цветов щекочет нос, и вдруг накатывает такая странная волна: то ли тоски, то ли нежности. Как будто я вспоминаю, как мы с ней играли в больницу, и она была всегда "пациентом", потому что хотела, чтобы её жалели. Ей тогда было семь, а мне четырнадцать. Я всегда нянчилась с сестрой, когда мама была занята. А занята она была постоянно.

— Хотите открытку? — спрашивает флористка.

Я качаю головой.