Жена брата. На перекрестке судьбы

Глава 5

Ярослав

Я вхожу в палату, и первое, что вижу — Ольгу. На белой простыне, бледная, с прижатыми к животу руками. И молчит.

— Ольга, — говорю ровно, хотя хочется заорать на нее.

Ноль реакции. Только её ресницы дрожат.

— Какого хера, ты делала на проезжей части? — шаг, ещё шаг, и я уже стою у кровати. — И почему ты была в таком состоянии?

Молчание. Она смотрит куда-то мимо меня, в точку на стене. Сжимает одеяло.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — приказываю. И когда её взгляд всё-таки встречается с моим, я чувствую, как что-то слева под ребрами дёргается.

Семь месяцев. Она носит ребенка. Моего. И идёт прямо под колёса моей машины.

— Я задал вопрос, — наклоняюсь, ставлю руки на перила кровати, блокируя ей возможность отвернуться. — Ты понимаешь, что могла убить ребёнка? Или сама…

Она отводит глаза, и меня это бесит до дрожи. Хватаю её за подбородок, заставляю снова смотреть на меня.

— Не смей молчать.

Вижу, как она глотает, как пальцы её белеют на ткани. И понимаю: в красивой своей голове она во всю врёт. Уже готовит историю.

— Я хочу знать, что произошло.

— Я… — прокашливается, — просто шла.

Криво усмехаюсь.

— Лжёшь.

Отпускаю её лицо, выпрямляюсь. Потому что ещё секунда — и я коснусь её иначе. Не так, как этого позволяет приличие.

— Попытка номер два. И ври убедительнее, чтобы я поверил, — говорю медленно, разглядывая её лицо.

Её губы чуть дрожат, но она упрямо молчит.

Она сейчас похожа на стекло: вроде прозрачная, но попробуй дотронься — порежешься. Сейчас именно такой момент.

Внутри меня всё гудит. Слишком много вопросов, и один из них жжёт сильнее других:

— У тебя с Игорем проблемы? Он тебя обидел? — голос хрипнет.

Она сжимает губы, ещё сильнее прижимая руки к животу.

Чёрт. Походу я в точку попал.

Я отступаю на шаг, потому что понимаю: ещё секунда — и я сорвусь. А я не имею права. Не здесь и не сейчас.

— Ладно, — говорю холодно, хотя мысленно уже убиваю этого говнюка. — Молчи, если тебе так легче. Сам все узнаю.

Отхожу к двери.

— И еще. Тебе повезло, что мой водитель успел затормозить, — говорю уже ровнее. — Отдыхай.

Она даже не понимает, что я зол не только потому, что она едва не погибла. Я зол, потому что она не принадлежит мне. И потому что всё, что она носит под сердцем, — моё.

Я бросаю на неё последний взгляд и выхожу, не оборачиваясь. Потому что, если обернусь, захочу остаться.

Дверь за спиной закрывается и в эту же секунду вижу Игорька, который стоит возле сестринского поста и заливает к молоденькой медсестричке.

Лыбиться падла!

Меня накрывает моментально.

Я прохожу три шага и хватаю его за лацканы пиджака, прижимая к холодной плитке стены. Воздух в коридоре густеет, медсёстры ахают и пятятся.

— Что ты сделал со своей женой? — рычу в лицо брату.

Он дергается, пытается освободиться, но я вжимаю его сильнее. Пусть почувствует, как это — когда у тебя хотят вырвать глотку.

— Отпусти, — сквозь зубы бросает он. — Это наше семейное. Мы сами разберёмся.

Семейное.

Я сжимаю его пиджак ещё сильнее, так что ткань едва не рвётся.

В голове — картинка: Ольга, бледная, беременная, беззащитная, и этот ублюдок, что стоит передо мной, уверенный, что может делать с ней всё, что захочет.

— Разберётесь? — я усмехаюсь, но в этом смехе нет ни грамма веселья. — Если ещё раз увижу её в таком состоянии — ты будешь разбираться я с врачами в реанимации. Понял? — рычу я.

Он молчит, но в его глазах мелькает раздражение.

Отпускаю его резко, так что он почти ударяется о стену.

Он выпрямляется, поправляет пиджак.

А ручонки то дрожат.

— Тебе лучше держаться подальше от нас, Ярослав, — бросает он с фальшивым спокойствием. — Не лезь туда, куда тебя не просят.

— Ошибаешься, брат, — я делаю шаг вперёд, нависая над ним. — Когда дело касается репутации нашей семьи я не буду спрашивать твоего разрешения. Ты понимаешь какой резонанс мог бы быть,если кто-то другой ее привез в больницу в таком состоянии?

Он пытается выдержать мой взгляд, но через пару секунд сжимается от осознания моих слов.

Трус.

Всегда таким был. Еще со школы. Помню, как в начальной школе его зацепили пацаны из параллели — за очки, за смешную стрижку. Он стоял, прижимая к груди рюкзак, и пытался что-то вякнуть в ответ, но голос дрожал, а глаза блестели от слёз.

Я появился из-за угла. Пацаны разбежались быстро, но один не успел. Я прижал его к стенке и так тихо сказал, что тот побледнел:

— Ещё раз тронешь моего брата — зубы будешь собирать по всему двору.

С тех пор Игорек знал: стоит только пожаловаться, я приду. И я приходил. А все потому, что хотел заслужить любовь своей мачехи. Чтобы меня так же хвалили. Так же обнимали… Ребенком был наивным.

Правда, иногда за это приходилось платить. Не ему — мне. Помню, как в девятом классе меня выцепили старшие. Вечером, у подъезда. Три на одного. Я тогда получил по рёбрам, губу разбили так, что неделю говорить не мог.

А он стоял на балконе и смотрел. В глазах — страх и стыд. Я не сказал ему ни слова.

Вот только разница в том, что я защищал, а он… он научился прятаться за мной. Всегда. До сих пор.